Мэттью Уилсон – Гембель для инквизитора (страница 3)

— Вы хотите сказать, что эта экспертиза — просто инструмент?

— Вот именно! — Яша замер и постучал пальцем по документам. — Это же просто удобный способ раздавить любого, кто им не нравится. Раньше искали отметины на коже, чтобы отправить человека на костер, а теперь им достаточно ваших «дыхательных практик» или обычного сбора денег на помощь детям, чтобы назвать вас опасным и упрятать за решетку. Всё то же самое, просто обертка другая. Они сначала выбирают, кого нужно съесть, а потом подгоняют под это свои фантазии.

Розенберг снова сел за стол, придвинулся ближе к Воронову и заговорил тихо, почти шепотом, но в этом шепоте было столько энергии, что казалось, воздух в кабинете начал искрить.

— Этот Дворкин и его РАЦИРС возомнили себя вершителями судеб. Они думают, что могут безнаказанно ломать жизни нормальным людям, прикрываясь заботой о духовной безопасности. Они штампуют эти экспертизы как на конвейере. И суды, к моему величайшему стыду, принимают эту филькину грамоту как доказательство.

Воронов не отвел взгляда.

— И что мы будем делать, Яков Соломонович? Оправдываться? Доказывать, что йога — это просто гимнастика?

— Оправдываться? — Яша презрительно фыркнул. — Оправдываются виноватые. А мы с вами, Леша, перейдем в наступление.

Адвокат сгреб бумаги обратно в папку и застегнул молнию.

— Я не собираюсь просто вытаскивать вас отсюда по-тихому, за недостаточностью улик. Это было бы слишком скучно. И это не решило бы проблему. Если мы просто отобьемся, они найдут следующую жертву. Завтра они придут к клубу любителей макраме и объявят их террористической ячейкой, потому что они вяжут узлы, подавляющие волю. Нет. Мы сделаем по-другому.

Яша посмотрел прямо в глаза своему подзащитному.

— Я собираюсь публично, в зале суда, под камеры журналистов, выпотрошить эту экспертизу. Я разберу ее на атомы. Я докажу, что каждое слово в ней — это антинаучный бред. Но и этого мало. Я собираюсь вытащить на свет божий исполнителей и заказчиков этой фальшивки. Я хочу посмотреть, кто такой этот Дворкин. Какое у него образование? Какие у него компетенции решать, кто сектант, а кто нет? Я заставлю их пожалеть о том дне, когда они решили прикоснуться к внуку Раисы Марковны.

Воронов медленно кивнул. В его спокойных глазах впервые мелькнуло что-то похожее на азарт.

— Вы уверены, что это безопасно? Система не любит, когда против нее идут в лобовую атаку.

— Безопасность — это иллюзия, Леша, — усмехнулся Яша, поднимаясь со стула и поправляя лацканы пиджака. — Вы сидели в своем фонде, никого не трогали и учили людей дышать. Вам это помогло? Нет. Когда имеешь дело с инквизиторами, единственный способ выжить — это зажечь костер под ними самими.

Розенберг постучал костяшками пальцев по металлической двери, подавая знак конвоиру.

— Сидите спокойно. Дышите своей пранаямой. Наблюдайте за умом. Не подписывайте ни одной бумаги без моего присутствия. Даже если следователь будет обещать вам золотые горы или угрожать карцером — молчите и улыбайтесь. Всю грязную работу я беру на себя.

Дверь со скрежетом открылась. Прапорщик с равнодушным лицом шагнул в проем, готовясь увести арестанта обратно в камеру.

Воронов встал, заложил руки за спину, как того требовали правила, но перед тем, как повернуться к выходу, посмотрел на адвоката.

— Спасибо, Яков Соломонович.

— Поблагодарите бабушку, — бросил Яша. — И помните: мы не защищаемся. Мы готовим казнь.

Через двадцать минут Яков Розенберг вышел за ворота следственного изолятора. Московский дождь усилился, превратившись в холодный, колючий ливень. Он смывал грязь с тротуаров, барабанил по крышам припаркованных машин и затекал за воротник дорогого пальто.

Яша подошел к своему черному седану, сел на кожаное сиденье и захлопнул дверь, отсекая шум улицы. В салоне было тепло и тихо. Он не спешил заводить двигатель. Вместо этого он достал из внутреннего кармана телефон и открыл браузер.

Его мозг, натренированный десятилетиями юридических баталий, уже работал на опережение. Он почуял запах гнили, исходящий от экспертизы, и теперь его охотничий инстинкт требовал найти источник этой гнили. Кто такой этот Александр Дворкин? Как человек, пишущий откровенный, антинаучный бред, получил власть ломать человеческие судьбы на федеральном уровне? Кто дал ему эту печать?

Яша вбил в поисковую строку это имя. Экран смартфона осветил его лицо холодным светом. Во взгляде человека, который десятилетиями разваливал самые безнадежные дела, читалась ледяная, абсолютная уверенность. Процесс пошел. Розенберг тогда еще не подозревал, в какую темную бездну чужого безумия ему предстоит заглянуть.

Глава 2. Погружение в абсурд

Кабинет Якова Соломоновича Розенберга на Старой Басманной давно погрузился в густую, вязкую тишину московской ночи. За панорамными окнами перестал барабанить дождь, оставив после себя лишь влажный блеск асфальта и редкие отсветы проезжающих машин.

Яша сидел за своим массивным дубовым столом, ослабив узел шелкового галстука и расстегнув верхнюю пуговицу белоснежной сорочки. Перед ним светился экран ноутбука, отбрасывая холодный синеватый свет на его лицо, изрезанное глубокими морщинами — следами тысяч выигранных и проигранных баталий в залах суда. Справа от клавиатуры стоял бокал с налитым на два пальца «Араратом», слева — папка с экспертизой, из-за которой Алексей Воронов сейчас протирал казенные нары в следственном изоляторе.

Розенберг сделал маленький глоток, покатал обжигающую жидкость на языке и сглотнул. Его мозг, натренированный десятилетиями юридической практики, требовал ответов. В уголовном процессе Российской Федерации, согласно статье 57 Уголовно-процессуального кодекса, экспертом является лицо, обладающее специальными знаниями и назначенное в порядке, установленном кодексом, для производства судебной экспертизы. Ключевое словосочетание здесь — «специальные знания». Если в деле фигурирует труп с огнестрельным ранением, суд вызывает баллистика и судмедэксперта. Если речь идет о финансовых махинациях — аудитора с профильным экономическим образованием. Это базис. Это фундамент, на котором держится хоть какая-то иллюзия правосудия.

Но когда дело касалось так называемых «сект», система почему-то давала катастрофический сбой, превращаясь в дешевый балаган.

Яша придвинул ноутбук поближе и открыл поисковую систему. Ему нужно было понять, кто такой этот Александр Дворкин, чья подпись стояла под документом, отправляющим нормального, здорового человека за решетку на десяток лет. Кто этот титан мысли, этот непререкаемый авторитет, чьему слову следователи верят больше, чем здравому смыслу?

Пальцы адвоката быстро застучали по клавишам: «Александр Дворкин образование официальная биография».

Поисковик мгновенно выдал десятки ссылок. Яша открыл первую попавшуюся страницу, затем вторую, третью, сверяя данные. Он читал сухие строчки биографии, и по мере чтения его губы медленно растягивались в сардонической, почти хищной усмешке.

— Потрясающе, — пробормотал Розенберг в пустоту кабинета. — Просто феноменально.

Он откинулся на спинку кресла и потер переносицу. Факты, смотревшие на него с экрана, были настолько абсурдными, что в них было сложно поверить с первого раза.

Итак, главный эксперт страны по деструктивным культам, человек, который с легкостью жонглирует терминами вроде «психологическое доминирование» и «контроль сознания», имел следующее базовое образование: в 1980 году он получил степень бакалавра гуманитарных наук по специальности «русская литература» в Хантер-Колледже, Нью-Йорк.

Яша тихо рассмеялся. Бакалавр русской литературы. Не психиатр. Не клинический психолог. Не юрист. Не социолог. Человек, который, вероятно, неплохо разбирается в душевных терзаниях Раскольникова и метафорах Тютчева, берет на себя смелость ставить диагнозы целым организациям и отправлять людей в тюрьму.

— Скажите мне, Александр Леонидович, — обратился Яша к фотографии бородатого мужчины на экране, — если у меня прорвет трубу в ванной, я должен звать сантехника или выпускника консерватории по классу виолончели? Почему же тогда вы, с вашим дипломом чтеца стихов, лезете в человеческую психику?

Но это было только начало. Дальше биография сообщала, что в 1983 году Дворкин получил степень кандидата богословия в Свято-Владимирской православной духовной семинарии в Нью-Йорке, а в 1988 году — степень доктора философии (Ph.D.) по истории Средних веков в Фордхемском университете.

Богословие и история Средних веков. Семинария — церковное учебное заведение, Фордхем — университет иезуитской традиции, но никак не кафедра клинической психологии, судебной психиатрии или криминологии.

Розенберг, как юрист-практик, прекрасно знал, что любые иностранные дипломы на территории Российской Федерации имеют вес только после прохождения процедуры нострификации — официального признания документов о высшем образовании государственными органами. Яша открыл подборку документов и справок, связанных с Рособрнадзором и статусом иностранных степеней Дворкина.

Яша впился глазами в текст документа. Там черным по белому было сказано, что предусмотренные российской государственной системой аттестации ученые степени и звания у данного гражданина отсутствуют. Более того, в этих же материалах отдельно подчеркивалось: «В действующей Номенклатуре специальностей научных и научно-педагогических работников специальности “сектоведение” не имеется».