Мэттью Уилсон – Гембель для инквизитора (страница 2)

Воронов подошел к столу, плавно отодвинул стул и сел напротив адвоката. Он сложил руки перед собой. Его дыхание было ровным, глубоким и ритмичным.

— Добрый день, — голос Воронова звучал мягко, но твердо, без малейших признаков надлома. — Вы от Лены?

Яков Соломонович медленно снял очки в золотой оправе, протер их шелковым платком и снова водрузил на нос, внимательно изучая сидящего перед ним человека.

— Яков Розенберг, — представился адвокат, слегка прищурившись. — Да, ваша супруга вчера была у меня в офисе. Плакала так, что чуть не затопила мне приемную. А вы, я смотрю, не слишком-то расстроены сменой обстановки. Местная кухня пришлась по вкусу?

Воронов едва заметно улыбнулся. Это была не нервная ухмылка виноватого, а спокойная улыбка человека, который понимает правила игры, но отказывается в нее играть.

— Местная кухня оставляет желать лучшего, Яков Соломонович. Но если позволить внешним обстоятельствам диктовать твое внутреннее состояние, то ты проиграл еще до начала суда. Тюрьма — это просто пространство. Бетон, железо, время. Мой разум свободен. Они могут запереть мое тело, но они не могут заставить меня паниковать. Я использую это время для практики. Наблюдаю за умом.

Яша хмыкнул. В его богатой практике встречались разные типажи, но этот стоицизм был неподдельным. Воронов не играл в героя. Он действительно нашел внутри себя точку опоры, которую следователи не смогли выбить ни внезапным арестом, ни угрозами.

— Наблюдаете за умом, значит, — протянул Розенберг, откидываясь на спинку неудобного стула. — Это похвально. Будда бы вами гордился. Но боюсь, следователь Иванов из Следственного комитета плевать хотел на вашу нирвану. Ему нужна галочка в отчетности. А вы для него — идеальная мишень. Интеллигентный, успешный, занимаетесь какими-то непонятными для простого русского мужика восточными практиками. Идеальный кандидат на роль лидера тоталитарной секты.

— Я никого не принуждал, — спокойно ответил Воронов. — Люди приходили ко мне в фонд добровольно. Мы помогали трудным подросткам, занимались реабилитацией, учили их контролировать агрессию через дыхание и физические упражнения. Мы собирали деньги на приюты для детей. Где здесь секта?

— Где здесь секта? — Яша усмехнулся, и в этой усмешке скользнуло нечто хищное. — Алексей, вы рассуждаете как нормальный, здоровый человек. А мы с вами сейчас находимся в зазеркалье. Здесь логика не работает. Здесь работают бумажки с печатями.

Розенберг подался вперед, сцепив пальцы в замок.

— Расскажите мне о себе. Коротко. Кто вы, откуда? Как докатились до жизни такой — помогать людям в стране, где это наказуемо?

Воронов пожал плечами.

— Родился в обычной семье. Инженеры. Учился, работал в корпоративном секторе, потом понял, что выгораю. Ушел в йогу. Открыл фонд. Ничего криминального. Меня воспитывала бабушка, она всегда говорила, что человек должен оставлять после себя свет, а не грязь. Она была очень сильной женщиной. Пережила войну, голод, но никогда не теряла достоинства.

— Бабушка — это святое, — кивнул Яша, хотя его лицо оставалось непроницаемым. — Как звали бабушку?

— Раиса Марковна.

Яша замер. Что-то неуловимо изменилось в воздухе кабинета. Имя и отчество резанули слух знакомой, почти забытой мелодией.

— Раиса Марковна? — переспросил Розенберг, слегка понизив голос. — И откуда же была ваша Раиса Марковна, позвольте поинтересоваться?

— Из Одессы, — ответил Воронов, не понимая причины внезапного интереса адвоката. — С Молдаванки. Улица Мясоедовская. Она переехала в Россию только в семидесятых, когда вышла замуж за деда.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как за дверью тяжело шагает конвоир.

Яков Соломонович Розенберг, один из самых циничных, дорогих и безжалостных адвокатов Москвы, человек, который мог хладнокровно развалить дело об убийстве и не моргнуть глазом, вдруг почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло. Молдаванка. Мясоедовская. Запах жареной камбалы, крики чаек над портом, раскаленный асфальт Дерибасовской и тот неповторимый, острый как бритва говор, который невозможно подделать. Одесса была для Яши не просто городом, в котором он родился. Это была национальность. Это был тайный орден. Землячество, которое не стиралось ни годами жизни в столице, ни миллионными гонорарами.

Он посмотрел на Воронова совершенно другими глазами. Статус сидящего напротив человека только что изменился. Из «очередного платежеспособного клиента» он мгновенно превратился в «земляка». А своих на Молдаванке не бросали.

Яша медленно расстегнул пуговицу на пиджаке.

— Значит так, Леша, — голос Розенберга потерял официальную сухость и приобрел те самые, едва уловимые южные интонации, которые он обычно тщательно скрывал в московских судах. — Ваша супруга вчера принесла мне в офис конверт толщиной с кирпич и фамильное колье. Готова была заложить квартиру. Я сказал ей, что оплата будет после работы. Но теперь я скажу вам другое. Передайте Леночке, чтобы она спрятала колье обратно в сейф и купила себе на эти деньги что-нибудь красивое.

Воронов удивленно поднял брови.

— Я не понимаю. Вы отказываетесь от дела?

— Я похож на идиота, который отказывается от драки? — Яша хищно оскалился. — Я беру ваше дело. Но для земляков у меня особый тариф. Мы не просто вытащим вас отсюда. Мы устроим этим поцам такой гембель, что они будут заикаться до конца своих дней. Никто не смеет шить уголовку внуку Раисы Марковны с Мясоедовской. Это, Леша, теперь вопрос чести. А честь в моем возрасте стоит дороже любых гонораров.

Розенберг резким движением открыл свою кожаную папку и извлек оттуда стопку листов, скрепленных степлером. На верхнем листе красовалась жирная синяя печать.

— А теперь, — Яша брезгливо подцепил документ двумя пальцами, словно это была дохлая крыса, — давайте почитаем, что эти деятели про вас сочинили. Вы готовы прикоснуться к великому?

Воронов кивнул, сохраняя невозмутимость.

— Это, Леша, — Яша потряс бумагами в воздухе, — «Комплексная психолого-лингвистическая и религиоведческая экспертиза». В материалах дела она была увязана с некой ассоциацией под названием РАЦИРС — Российской ассоциацией центров изучения религий и сект, президентом которой значился господин Александр Дворкин. Следователь Иванов считает, что эта бумажка — ваш билет в колонию лет на десять.

Яша надел очки, откашлялся и начал читать вслух, с каждой фразой все больше наполняя свой голос убийственным, хирургическим сарказмом.

— Слушайте внимательно, это поэзия. Цитирую: «Обвиняемый Воронов А.В. в ходе проведения так называемых занятий по хатха-йоге систематически применял техники контроля сознания. В частности, использование дыхательных практик (пранаяма) приводило адептов в состояние гипервентиляции легких, что искусственно снижало их порог критического мышления и вводило в состояние транса, делая их беззащитными перед психологическим доминированием лидера культа».

Яша опустил бумагу и посмотрел на Воронова поверх очков.

— Вы поняли, Леша, какой вы коварный злодей? Вы заставляли людей дышать! Это же прямой путь к экстремизму. Сегодня они делают глубокий вдох и выдох, а завтра, потеряв критическое мышление от переизбытка кислорода, пойдут свергать конституционный строй. Как вы вообще додумались до такого изощренного садизма — учить москвичей правильно дышать?

Воронов тихо рассмеялся. Это был искренний, здоровый смех человека, который видит абсурдность ситуации.

— Мы просто делали упражнения на расслабление, — сказал он. — Это физиология, а не мистика.

— Физиология? — Яша картинно всплеснул руками. — Оставьте физиологию врачам! Тут же вещает бумага, которую следствие уже почти объявило истиной в последней инстанции. Слушайте дальше. Раздел второй. Финансовая эксплуатация. Цитирую: «Сбор добровольных пожертвований на нужды приюта для детей является классическим паттерном финансового закабаления, характерным для тоталитарных деструктивных сект. Адепты, находясь под психологическим давлением, отчуждали свои материальные средства в пользу организации, ошибочно полагая, что совершают акт благотворительности, в то время как на самом деле происходило формирование патологической зависимости от лидера».

Розенберг аккуратно положил листы на стол и разгладил их ладонью. Его лицо внезапно стало очень серьезным, а в глазах появился холодный, стальной блеск. Юмор испарился, уступив место профессиональной ярости.

— Знаете, Леша, над этим можно было бы смеяться до колик, если бы из-за этой макулатуры вы сейчас не сидели в камере, где параша стоит в метре от нар.

Яша встал из-за стола и начал мерить шагами тесное пространство кабинета.

— То, что мы сейчас прочитали — это не просто бред сумасшедшего. Это не ошибка некомпетентного идиота. Это целенаправленная, хладнокровная фабрикация. Они используют псевдонаукообразный язык, жонглируют терминами вроде «контроль сознания», «деструктивный культ», «психологическое доминирование», чтобы прикрыть абсолютную, звенящую пустоту своих обвинений. Это антинаучная дичь, которая не выдержит критики даже студента первого курса психфака. Но проблема в том, что следователям не нужна наука. Им нужна бумага с печатью, которая легализует их беспредел.

Воронов внимательно следил за адвокатом.