Мэтт Морган – Одна медицина. Как понимание жизни животных помогает лечить человеческие заболевания (страница 32)

Брайан Рис был по‑прежнему неизлечимо болен. Тем не менее механическое устройство, имплантированное глубоко внутрь его тела через несколько недель после нашей встречи в больнице, непрерывно снабжало кровью его органы. Оно не решило первоначальную проблему, но подарило Рису еще пару лет жизни. Благодаря этому приспособлению кровь медленно и непрерывно циркулировала по телу Брайна, как у синего кита. То же самое происходило с Каспером: аппарат искусственного кровообращения был запрограммирован согласно последним исследованиям, показавшим, что непрерывный непульсирующий ток крови лучше подходит для пациентов в критическом состоянии. Брайан и Каспер выжили благодаря стратегии, подсмотренной у самого крупного млекопитающего на нашей планете, благодаря схеме его кровотока. Это позволило им удержаться на краю жизни даже тогда, когда, казалось, надежды уже нет.

Шестьдесят лет спустя после кораблекрушения и опасной для жизни электрокардиографии кита мы можем прочесть эту ломаную линию и применить полученные с таким трудом сведения к человеческой жизни. Ведя по линии пальцем, вы сначала наткнетесь на небольшой пик, заставляющий предсердия вверху сердца сокращаться. За этим зубцом Р следует восходящий зубец R, который вызывает сжатие мощных желудочков внизу. Временной интервал между этими двумя зубцами, известный как интервал PR, варьируется в зависимости от физического расстояния между предсердиями и желудочками у разных животных. Именно здесь и скрывалась разгадка.

У мышей электрические импульсы проходят короткое миллиметровое расстояние всего за 30 миллисекунд. У людей пятисантиметровое расстояние преодолевается за 200 миллисекунд. Чем крупнее животное, тем эта дистанция больше. Удивительно, но интервал PR не всегда увеличивается пропорционально размеру. Так, у слонов он всего в десять раз больше, чем у мышей, хотя физическое расстояние в 25 тысяч раз длиннее. Это навело таких ученых, как Уайт и Мейлер, на мысль о том, что функции некоторых областей сердца не ограничиваются передачей сигналов. Они предположили, что данные области могут быть центрами управления. В таком случае на них можно было бы воздействовать, чтобы успокоить хаотичные сердечные ритмы у таких пациентов, как Каспер. Интервал на ЭКГ кита был ответом на вопрос о состоятельности новой теории.

Итак, 180‑килограммовое сердце 30‑тонного кита имеет 55‑сантиметровый мышечный «провод», соединяющий верхнюю часть сердца с нижней. Пройти это расстояние импульс должен за 1,5 секунды. Тем не менее интервал PR на ЭКГ, полученной Мейлером, составил всего 400 миллисекунд. Сердце кита в шесть раз больше сердца слона и в тридцать раз больше сердца лошади, но интервал PR у всех них одинаковый. Мейлер и Уайт были правы: область, ныне известная как атриовентрикулярный узел, была не просто ретранслятором. Это был центр управления, работу которого мы могли корректировать.

Благодаря увлеченности делом и знаниям, переданным от синего кита к Уайту, а от того – Фрицу Мейлеру и другим кардиологам, в 1981 году доктор Мелвин Шейнман сделал нечто удивительное. Сжигая крошечные участки в центре управления сердца с помощью высоковольтных проводов, пропущенных через тело пациента, Шейнман вылечил бывшего калифорнийского нефтяника от аритмии. Вскоре появились новые, более совершенные и безопасные процедуры. Опираясь на эти знания, врачи настроили сердечный ритм Каспера с помощью электричества, пропущенного через кожу. По сути, они провели ту же процедуру, что была впервые опробована на лондонской мостовой более двух веков назад, в 1774 году.

Любые истории заканчиваются: какие‑то плохо, какие‑то хорошо. Брайан Рис, мой учитель, звезда регби, хирург и человек без пульса, продлил свою жизнь до 2021 года с помощью синего кита. После его смерти на страницах газет спортсмены, уэльские певцы, пациенты и политики печатали некрологи и благодарности, отдавая дань уважения одному из лучших людей мира.

История Каспера и его друзей еще не дописана. В феврале 2011 года дети один за другим возвращались с того света. Каспер был первым. Его тело согрелось, кровь, насытившись кислородом, приобрела привычный красный оттенок, а сердце успокоилось. Родители в зале ожидания кричали от радости, когда врачи сообщили, что Каспер пришел в себя. В тот день все семь подростков вернулись к жизни – это самое большое число людей, воскреснувших после клинической смерти.

Однако жизнь подростков только начиналась. Их всех вместе направили в реабилитационный центр. Процесс восстановления был долгим и сложным. У многих детей наблюдались признаки повреждения головного мозга: сильная слабость, боль и онемение конечностей. Маленькая деревянная модель велосипеда, стоявшая на полке за спиной Каспера во время нашего разговора, напоминала о том времени. Когда он наконец смог пошевелить руками, он повернул колесико ручного велосипеда. Отец был рядом с ним и наблюдал за происходящим. Каспер потихоньку возвращался к жизни.

Некоторым детям пришлось провести ампутацию. Исследования того, как рога прикрепляются к черепу оленя (помните наскальный рисунок северного оленя, которому 20 тысяч лет?), могут оказаться полезны. Ветеринары‑новаторы уже вводят в свою практику установку собачьих протезов, имплантируемых прямо в кость. Они постепенно вытесняют приспособления, что крепятся к мягким тканям животного. Между выжившими детьми установилась особая связь, и шестеро вместе окончили школу и вернулись к нормальной жизни, что бы это ни значило. К несчастью, один из подростков, друг Каспера, утонул в Южной Америке через пять лет после инцидента.

Боясь повторить судьбу друга, Каспер, не умевший плавать на момент трагедии, попросил о помощи тренера по плаванию и по совместительству свою школьную любовь. Вернувшись домой с турецкого побережья, Каспер, который утонул и спасся благодаря морским обитателям, стал чувствовать себя как рыба в воде.

– Теперь мне нравится плавать. Вода была добра ко мне, – говорит он с пиратской ухмылкой, скромно опустив взгляд.

Подземье

Мы издавна прятали под землю то, чего боимся и хотим потерять, а также то, что любим и желаем спасти.

Глава 14

Один в тумане

Открыв дверь, я очутился в помещении, наполненном скорее теплыми воспоминаниями, нежели грустью. От стола к столу передавали фотоальбом, старые снимки рассказывали о мгновениях счастливо прожитой жизни. Я отыскал свободный стул, чувствуя себя крайне неуклюжим в неудобном черном костюме. В кармане моего пиджака лежал старый буклет, оставшийся с последних похорон. Окинув взглядом комнату, я увидел родственников, которых не мог узнать, друзей, с которыми меня ничего не связывало, и коллег, с которыми никогда не работал. Зачем я вообще пришел на похороны того, с кем был знаком всего лишь год? Почему я решил посетить похороны пациента впервые с тех пор, как стал врачом?

Когда ты работаешь в отделении реанимации, за твоим плечом неизменно маячит смерть. Несмотря на наши усилия, каждый пятый пациент, попавший в ОРИТ, к сожалению, умирает. Порой, ухаживая за человеком, мы, сами того не замечая, сильно привязываемся к нему. Некоторые люди западают тебе прямо в душу, и ты ничего не можешь с этим поделать. Кто‑то был слишком молод или слишком стар, кто‑то произнес нечто проникновенное или, наоборот, вообще не мог вымолвить ни слова.

В медицинской школе вас учат не лечить друзей и родственников, за исключением экстренных ситуаций. Но что делать, когда тот, о ком ты заботишься, становится тебе другом?

Работая врачом‑консультантом в большом и шумном ОРИТ в Уэльсе, я встретил Роя. В течение года я общался с ним практически каждую неделю, пока мы с коллегами старались облегчить его легочную и сердечную недостаточность с помощью аппаратов и сложных операций. На тот момент Рою было уже за семьдесят, но в молодости он совершил кругосветное путешествие на корабле, так что у него в запасе имелась куча интересных историй.

Собственно, как и у меня. Я делился с ним тем, что обычно обсуждаю только с семьей. Я рассказывал Рою о своем прошлом и надеждах на будущее. Не знаю, почему я это делал. Рой казался мне верным близким другом в пестрой череде постоянно меняющихся пациентов. Он был уже не просто пациентом, он стал частью команды.

Я был рядом, когда его жена расплакалась, услышав плохие новости, и помог ей улыбнуться, когда Рой все же выкарабкался. Я был не единственным. Многие мои коллеги еще больше сблизились с Роем и его семьей, чем я. Даже несмотря на новый сердечный клапан, Рой не мог жить за пределами реанимации. Поэтому остаток его жизни протекал в больничных стенах. Он проводил время со своей возлюбленной Лесли, с которой они были вместе много лет. У Роя бывали хорошие и плохие дни. Он даже женился на Лесли прямо в нашем отделении, после того как мы устроили мальчишник вокруг его койки. А потом Рой умер.

Был ли я исключением, проводя выходной день не со своими близкими, а с семьей пациента? Многие так бы не поступили. Смерть расценивается большинством врачей, основной задачей которых является лишь предоставление лекарств, как профессиональная неудача, а не как неотъемлемая часть жизни. Некоторые утверждают, что на похоронах место родственникам и друзьям, а не медикам. Эмоциональная дистанция между врачом и пациентом позволяет оказывать помощь качественно и беспристрастно. Однако при таком подходе обе стороны остаются холодными. Врачи не бесчувственные, равнодушные истуканы – постоянно носить эту маску непросто. Очевидна одна вещь: профессионалы фактически лишены возможности поделиться тем, что они испытывают на самом деле.