Мэтт Морган – Одна медицина. Как понимание жизни животных помогает лечить человеческие заболевания (страница 33)
Клинические рекомендации призваны давать конкретные ответы на конкретные вопросы. «Как лечить пациента с сердечным приступом?» – спрашивается в экзаменационном билете. «Вот так», – уверенно отвечаем мы. Человечность и эмпатия, неразрывно связанные с медициной, не могут быть такими однозначными. Ответы даже на самые простые этические вопросы всегда невероятно сложны.
Когда унесли подносы с сэндвичами, я встал в очередь пожелать вдове не падать духом в это тяжелое время. В ту минуту я понял, почему мы с моими коллегами пришли на похороны Роя. Дело в том, что я чувствовал себя частью его жизни, а не частью смерти. Кажется, родственники моего пациента тоже находили утешение в том, что наша роль не ограничивалась медицинскими процедурами. Мы были не просто врачами и медсестрами, а людьми, которые написали пару страниц в их семейной истории и теперь вместе с ними проживали момент утраты. К моему удивлению, я пришел туда не в качестве представителя больницы и не из желания внести свой вклад. Истинная причина заключалась в том, что «пациент» стал для меня кем‑то бо́льшим. Несмотря на логические аргументы за и против, я отправился на похороны по простой причине: Рой стал другом мне и многим другим людям, лечившим его. Я пришел проститься с другом. Уникальны ли мы в том, что так поступаем?
Моника Щупидер позвонила мне с Гавайев за несколько месяцев до поступления в докторантуру по приматологии в Новой Зеландии. Ее родители, польские иммигранты, совершили трудный и рискованный переезд в США. Отец Моники, фабричный рабочий, предпочитал провести свободный вечер за просмотром документальных фильмов о природе, а не Супербоула. Мать постоянно пропадала на работе в супермаркете. Однажды вечером, когда Моника и ее отец, уютно устроившись на диване, смотрели «Горилл в тумане»[69], девочка поклялась внести собственный вклад в изучение наших предков‑приматов. И ей действительно это удалось – с помощью фотоаппарата.
Ее творческой берлогой в колледже была темная комната, где царила особая атмосфера. Позднее, когда девушка путешествовала по разным континентам, камера Sony помогала Монике рассказывать истории окружающих ее людей и животных.
На протяжении полугода работая волонтером в Центре спасения шимпанзе Санага-Йонг в Камеруне, Моника еще больше сблизилась с миром животных. Ее дни уходили на приготовление пищи для 25 спасенных шимпанзе. В свободное время она учила детей из местной деревушки. Однако в один печальный день в 2008 году жизнь Моники навсегда изменилась. В тот день горечь потери закралась в дома миллионов людей.
Около полудня она услышала по рации, что Дороти, тридцатилетняя обезьяна‑матриарх, не подает признаков жизни. Прибежав в шлепанцах в приют, Моника прижалась ухом к груди Дороти, чтобы послушать дыхание. Прощупала пульс на шее. Ничего. Дороти скончалась от сердечной недостаточности. Это была первая шимпанзе, умершая у нее на глазах.
Дороти не всегда была уважаемой королевой стаи. Почти два десятилетия ее держали закованной в цепи и заставляли развлекать туристов. Мать Дороти ради мяса застрелили охотники. В приюте животному было трудно привыкнуть к новой жизни. Другие шимпанзе издевались над ней, бросались в нее грязью и избивали палками. Материнство все изменило.
В приюте появился недавно осиротевший детеныш. Неожиданно для всех Дороти взяла опеку над четырехлетним Бубулем и стала его приемной матерью. На протяжении последующих десяти лет она была любимым и всеми почитаемым членом стаи.
На следующий день после смерти Дороти основательница центра, доктор Шери Спид, объявила, что взглянуть на умершую шимпанзе должно как можно больше людей. Люди из близлежащих поселений стекались к центру, преодолевая пешком многие километры. Тело Дороти, завернутое в простыню, отвезли к месту захоронения. Спид, толкая тачку, осторожно поддерживала ей голову.
Щелкнул затвор фотоаппарата. Моника успела снять 25 других шимпанзе из стаи Дороти, которые прибежали из леса, чтобы безмолвно попрощаться со своей королевой. Они положили руки на плечи друг друга. Чего фотоаппарат не мог запечатлеть, так это звенящей тишины. Для стаи приматов подобное поведение – нечто совершенно удивительное.
Моника уверена, что шимпанзе горюют таким образом. Молчание бывает красноречивее слов. Высшая степень уважения – это не речь и не песня, а тишина. Во время нашей беседы в 2020 году Моника вспоминала похороны двух своих друзей, умерших в подростковом возрасте, и молчание, которое она хранила после смерти отца. Порой горе заставляет нас чувствовать себя более живыми.
Миллионы людей увидели сделанный Моникой снимок после того, как она выиграла конкурс фотографий
Простая фотография молча скорбящей семьи говорит нам о том, что способность любить и горевать присуща не только людям. Шимпанзе используют те же способы утешения, что и мы: прикоснуться, взглянуть в глаза, побыть рядом, попрощаться с близким человеком. Неудивительно, что я захотел пойти на похороны пациента. Насколько сильно изменилось наше отношение к смерти в то эволюционное мгновение ока, когда люди отделились от приматов и застряли в бетонных джунглях?
Напоминая о работах Данбара на тему груминга, которые мы обсуждали во второй главе, Моника подчеркнула важность прикосновений в такие моменты. Тогда она впервые увидела, как обезьяны кладут руки на плечи друг друга. Моника сама обучалась лечебному массажу, и она надеется, что современная медицина помнит о простых, но действенных методах, которые можно использовать наряду с технологическими чудесами науки. В первые недели после утраты приматы уделяют грумингу гораздо больше времени. Но в самые напряженные моменты пандемии COVID-19 люди были лишены прикосновений. Коронавирус изменил наше восприятие смерти.
Наша жизнь – это проблеск света. Наступает вечер, а затем – вечная ночь. Врачи ОРИТ не способны вылечить пациентов от смерти. Бывают ситуации, когда важнее не спасти жизнь, а обеспечить достойную смерть. Следующие полтора года доказали нам это.
COVID-19 подарил всем нам новые воспоминания. Даже через десять лет я буду помнить лица многих своих пациентов.
Я выбрал реаниматологию в качестве медицинской специальности, потому что хотел и думать, и действовать. Теперь я понимаю, что больше всего мне нравится общение: с коллегами, с пациентами и с их семьями.
Общение – это самая ценная и в то же время самая опасная медицинская процедура.
Ловкость языка значит гораздо больше ловкости рук. К сожалению, коронавирус украл у нас личный контакт в тот момент, когда мы особенно в нем нуждались. Мне приходилось сообщать плохие новости по телефону, и молчание в трубке можно было принять за прерванную связь.
Я по личному опыту знаю, что даже знакомый рингтон в телепередаче может вызвать панику, когда вы ждете новостей из больницы. Поэтому я стараюсь начинать разговор с родственниками словами: «Не волнуйтесь, все в порядке». Но не в этот раз. Иначе я бы солгал. Новости действительно были плохие. Худшие.
– Мне очень жаль, что я говорю вам это по телефону, но…
Звонок заканчивается тихими рыданиями.
Мы обещаем держать пациента за руку. Включить его любимую песню. Передать ему, что близкие его любят. Любили. В прошедшем времени, потому что его вот‑вот не станет. Мы все носители COVID-19: он не на коже, но в голове и в сердце. Он украл у нас возможность быть рядом, касаться, видеть друг друга и возвращаться домой в компании любимых людей.
Я рос в долинах Уэльса и до шестнадцати лет изучал гэльский язык. Я могу спеть национальный гимн на матче по регби и говорю с сильным валлийский акцентом, но, к своему стыду, не владею свободно валлийским языком. К счастью, язык современной медицины дался мне гораздо легче. Значительная часть моего обучения заключалась в штудировании мертвых языков, которыми я никогда не смогу воспользоваться за пределами больницы. Сегодня я знаю многие слова из древнегреческого и могу бегло говорить на латыни, если, конечно, этот разговор касается анатомии. Возможно, поэтому беседы на трудные темы становятся предметом жалоб со стороны пациентов или их семей. Когда вы сообщаете плохие новости, ваш разум говорит на одном языке, а рот – на другом. Мне кажется, что у меня по поющей птице на каждом плече: одна щебечет на медицинском, а вторая – на человеческом.
Дороти была не первой шимпанзе, показавшей нам первоисточник околосмертных ритуалов и практик, укоренившихся в человеческой культуре. Многие люди писали о том, как после смерти сородича шимпанзе ходят вокруг бездыханного тела, нюхают его, прикасаются и передвигают. Матери на протяжении нескольких недель или даже месяцев могут повсюду носить с собой мертвого детеныша, продолжая его оберегать. Иногда они продолжают ухаживать за ним до тех пор, пока его тело не начнет разлагаться до такой степени, что станет неузнаваемым.