Мэтт Маккарти – Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру (страница 64)

Окончив медицинскую школу, я почти не имел практических навыков и редко мог применить теоретические знания в жизни. Но сократить обучение на год означало бы лишить студентов и того, что было у меня.

От Джима О’Коннела я почти не получил знаний по физиологии или фармакологии, однако усвоенные благодаря ему жизненные уроки останутся со мной на всю жизнь. Как можно оценить значение чего-то подобного? Было бы у меня время бродить по улицам Бостона с Джимом, окажись программа медицинской школы втиснута в три года вместо четырех? Накладывая себе в тарелку оладьи, я услышал, как меня кто-то зовет.

– Матисьяху! – воскликнул Марк, с важным видом направляясь в мою сторону. – У нас получилось!

– И правда, – ответил я с ноткой облегчения и ноткой тоски. Мне было интересно, какие эмоции испытывал он. Испытал ли Марк слом? Если и испытал, то глупая ухмылка на его лице прекрасно это скрывала. Я понятия не имел, что творится у него в голове. Мы с ним были друзьями по работе, но не более. Наши графики так редко пересекались, что в большинстве случаев планы попить пиво и познакомиться поближе приходилось отменять. Причем чаще по моей вине, чем по его.

– Идешь сегодня в караоке, Мэтти?

– Конечно.

В ту ночь старшие ординаторы замещали интернов на ночных дежурствах. Это был первый раз со времен осеннего выездного семинара в Палисейд, когда все интерны могли вместе провести свободный вечер.

– Что будешь петь? – спросил он. – Я буду Шер или Naughty by Nature, в зависимости от того, как будет со временем. – Я поднял от удивления бровь. Опустив бедра, он погрозил мне большим пальцем. – «Я испорченный от природы, а не потому, что тебя ненавижу»[91].

Марка явно не мучило, как меня, чувство тоски. В тот момент я пожалел, что не узнал его получше, не узнал лучше всех своих коллег. Лишь с некоторыми мне довелось по-настоящему поговорить. Рыдал ли Марк? Укалывался ли он иглой с кровью пациента? Думал ли он когда-нибудь о том, чтобы уйти из медицины? Я понятия не имел.

– Я, может, заряжу что-нибудь из Journey, – сказал я, когда мы вместе вышли из лифта, – или из Outfeld. – Он пожал плечами. Он явно не был знаком с этими группами. Возможно, это был неудачный выбор для караоке. – Ну знаешь, ту, где поется I don’t wanna lose your love tonight[92].

Эта песня играла у меня в голове во время разговора с Бандерасом после укола зараженной иглой, и именно под эту песню однажды мы с Хезер выйдем на нашей свадьбе.

– Ха.

– Еще могу спеть что-то из Goo Goo Dolls.

– Только не это!

– Может, и придется, – сказал я. – Я свалю все на саке.

– Зашибись.

– Майкл Джексон, 1978.

– Отлично.

Я не помню, когда последний раз видел у интерна столь нескрываемую радость. Возможно, год ему дался тяжелее, чем я представлял. Или же он просто был весельчаком.

– Может, ваша группа интернов может предстать как Black Eyed Peas наоборот, – сказал он. – Я так и вижу тебя в образе Fergie. В корсете и чулках в сетку.

Я подумал о том, сколько уйдет саке, чтобы уговорить Лалиту предстать в образе Will.i.am[93].

– А под конец я исполню песню Селин Дион, – сказал он, положив мне на предплечье левую руку. – «Если ты коснешься меня вот так…» – он схватил мою левую руку и прижал ее к своей груди. – «И если ты поцелуешь меня вот так…»

Поймав на себе взгляд медсестры, я отдернул руку.

– Ты поехавший.

– Да, я такой, Матисьяху. Я такой! Увидимся вечером, дружище.

Мы быстро доели и разошлись по делам. Я заканчивал год в отделении общей кардиологии, и Бенни, подхвативший пневмонию, был одним из моих пациентов. Я направился к нему палату, чтобы проведать, но его там не оказалось. Однако я знал, что он не мог уйти далеко, в отличие от Дре.

Я пошел по длинному коридору и нашел его в холле. Вокруг полукругом сидели пятеро мужчин и женщин среднего возраста, которые кивали в такт его словам и что-то записывали. Бенни был похож на проводящего обход врача, а люди вокруг него были то ли пациентами, то ли родными пациентов, которые, вероятно, имели дело с похожими медицинскими проблемами. Кто-то из них, возможно, также стоял в очереди на пересадку.

– Дело в том, – говорил Бенни, – что это все очень сложно. И это вот так просто не излечить.

Он щелкнул пальцами, и одна женщина подняла руку.

– А как вы понимаете, что у вас в организме задерживается жидкость? Они сказали мне пить «Лазикс»[94] после соленой пищи, но я не всегда уверена, нужно ли.

– Отличный вопрос, – сказал Бенни. – Я взвешиваюсь каждый день. Если замечаю, что прибавил пару килограммов, то принимаю дополнительную дозу… – увидев меня, он замолчал.

– Я вернусь, – прошептал я. – Тридцать минут?

– Хорошо, – сказал он, с улыбкой вернувшись к разговору. – Так о чем это я?

Мы снова встретились уже в его палате с окрашенными в грязно-желтый цвет стенами какое-то время спустя, и я присел у его кровати. В отделении общей кардиологии царило относительное спокойствие по сравнению с постоянным звоном и свистом, к которому мы привыкли в кардиореанимации.

– Может, мне называть тебя профессором? – спросил я. – Или доктором?

– Просто стараюсь делиться опытом.

– Я считаю, что это замечательно.

– Так и есть, – сказал он. – Последний день, так ведь? У тебя получилось.

– Действительно. Это было полным безумием. Порой весьма чудесным.

– Горжусь тобой, Мэтт.

Я подумывал о том, чтобы выступить с небольшой, отчасти продуманной речью. Сказать пару слов, которые обдумывал последние несколько месяцев, чтобы как-то подытожить то, что значило для меня и остальных присутствие Бенни в больнице. Мне хотелось рассказать про то, что все его считают воплощением храбрости и терпения – добрым человеком, который никогда не жаловался, несмотря на всю несправедливость своего положения.

«Ты справишься» – фраза, которая помогает найти силы двигаться дальше, даже если осознаёшь, что человек говорит ее всем подряд.

Мне хотелось сказать что-то запоминающееся для нас обоих. Но я не стал. Вместо этого я повторил фразу, которую так часто ему говорил, – слова, которые говорил многим пациентам, коллегам, а чаще всего самому себе: «Ты справишься». Сейчас, правда, они значили нечто совершенно другое, нечто куда более личное. Я не сказал это просто так. Я сказал это, потому что мне нужно было в это верить. И мне хотелось, чтобы он тоже в это верил. Я обвинял других в неискренности, но в данный момент именно я пытался приукрасить ситуацию неоправданным оптимизмом. Мне нужно было это сказать.

Я вспомнил день, когда наткнулся на Байо у торгового автомата вскоре после укола зараженной иглой, когда он сказал: «Ты справишься». Эти слова значили для меня что-то тогда, даже после того как он признался, что говорил это всем. Я улыбнулся Бенни и взял один из его дисков Babyface.

– Сегодня мы собираемся в караоке. Может, попробую спеть что-нибудь из этого.

Бенни покачал головой:

– Я бы заплатил, чтобы это увидеть.

Повернувшись к телевизору, он начал методично переключать каналы.

– Пожалуйста, только не «Судья Джуди».

У меня завибрировал пейджер.

– Слушай, – сказал я. – Мне пора идти на обход. Последний в качестве интерна. Постараюсь провести его эффектно.

– Уверен, еще увидимся, – сказал он, протянув мне кулак.

– Можешь не сомневаться.

Выйдя из его палаты, я бросил взгляд на банановую кожуру в мусорном ведре и улыбнулся.

– Бенни, – сказал я, закрывая дверь, – ты и правда справишься.

Заключение

Прошло несколько недель, и я снова был в отделении кардиореанимации. Я стоял у кровати, где когда-то лежал Гладстон, стараясь изо всех сил изображать Байо. Я теперь был ординатором второго года, и передо мной стояли четыре взволнованных, полных энтузиазма интерна в ожидании начала обхода.

Последние недели интернатуры я много думал о своих изначальных трудностях и пришел к заключению, что был попросту не в состоянии полностью погрузиться в реалии моих пациентов. Я был настолько поглощен освоением медицины – прислушивался к шумам и хрипам, а не к нотам отчаяния, – что упускал важные удобные случаи побольше узнать о жизни своих пациентов.

В поликлинике бо́льшую часть года я был сосредоточен на том, чтобы обеспечить пациентов всеми необходимыми лекарствами – число которых порой переваливало за двадцать, – и мне даже в голову не приходило задуматься, не слишком ли много получается таблеток на одного человека. Я не замечал нахмуренный лоб или ошарашенный взгляд, протягивая пациенту две дюжины рецептов. По ходу интернатуры, однако, я научился мыслить, выходя за рамки диагноза, превращая медицину из науки в искусство. Я осознал, что работа врача далеко не ограничивается назначением анализов и раздачей лекарств. И этому никак нельзя научить. Чтобы это освоить, требуется время и много практики.

Не было проведено никакой церемонии, знаменующей мой переход от интерна к ординатору. Я просто пришел в один прекрасный день в больницу, где меня ждало новое назначение, новый список пациентов и новый набор полных энергии подмастерьев. Моей задачей было научить их как можно большему.

– Хорошо, Фрэнк, – сказал я, показывая на высокого афроамериканца. – Чернокожая девушка двадцати четырех лет найдена без сознания в своей больничной кровати. Ты первый, кто оказался на месте. Твои действия.

О том, как буду руководить в первый раз реанимационными мероприятиями во время остановки сердца, я думал годами, представляя все в красках.