Мэтт Маккарти – Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру (страница 56)

– Доктор Маккарти, я задавал этот гипотетический вопрос, наверное, дюжине интернов за последний год, и никому, никому не потребовалось так много времени, чтобы прийти к заключению, что Мадонна – более предпочтительный спутник жизни.

Глава 38

Следующей ночью мы с Доном осматривали в приемном покое женщину, поступившую из дома престарелых, как вдруг краем глаза я заметил Сэма. Отняв стетоскоп от груди женщины, я направился к нему. Пока шел, почувствовал, как завибрировал мой телефон. Это было сообщение от Хезер: «ДОМА ТЕБЯ ЖДЕТ БУТЫЛКА ВИНА».

От ее слов я невольно улыбнулся. Весь год я учился заботиться о своих пациентах, в то время как она этот год по большей части заботилась обо мне. Хезер призналась, что ей было тяжело видеть меня столь долго в таком плохом состоянии, жить с мрачным зомби, изо всех сил пытающимся окончательно не сломаться. «ЖДУ не ДОЖДУСЬ», – ответил я.

Когда я принимал таблетки от ВИЧ и находился в томительном ожидании результатов анализа, я не мог ни смеяться, ни развеселить себя алкоголем.

Хезер нутром чувствовала, когда меня нужно было подбодрить, а когда мне просто нужно было напиться. Или посмеяться. И теперь, когда я больше не пил таблетки от ВИЧ, мог наконец делать и то и другое. Возвращение к нормальной жизни помогло мне справиться с калейдоскопом эмоций, связанным с работой врача. Я теперь мог «перезагружаться» дома, как однажды рекомендовала мне Эшли. Хезер сказала, что было здорово снова увидеть настоящего меня, и я чувствовал то же самое.

Теперь, когда случай с уколом иглой остался позади, мы могли открыто говорить о том, насколько ужасным был этот период. Хезер призналась, что мысленно справлялась с помощью черного юмора, говоря себе, что если у меня обнаружат ВИЧ, то мы сделаем сэндВИЧ. Не уверен, расплакался бы я от такого каламбура или засмеялся, когда жил в полной неопределенности относительно диагноза. Наверное, и то и другое. Как бы то ни было, тот факт, что теперь она могла говорить мне подобные вещи, наглядно демонстрировал, как далеко мы с ней зашли. Я отложил телефон и поприветствовал своего пациента.

– Сэм, – сказал я, – что ты тут делаешь?

Он лежал на каталке, сверкая желтыми зубами на весь приемный покой. Было непривычно видеть его не в поликлинике.

– Доктор Маккарти, – сказал он, протягивая свою грубую руку, – судя по всему, я попал в небольшую передрягу.

Я взял стул.

– Расскажите мне.

– Снова начались боли в груди, так что я позвонил в поликлинику. Она оказалась закрыта, поэтому я пришел сюда.

За последние несколько месяцев мы с ним сблизились – поворотным в наших изначально натянутых отношениях стал момент, когда я во время регулярного осмотра обнаружил еле заметные шумы в сердце, – однако его здоровье неумолимо ухудшалось на моих глазах. Длинный перечень медицинских проблем, который я увидел перед нашей первой встречей, оказался соответствующим действительности, и я ежемесячно принимал Сэма в поликлинике, порой назначая дополнительные приемы, правда, этого было недостаточно. Из-за моего загруженного графика в больнице я работал в поликлинике лишь один день в неделю, из-за чего мне не давало покоя чувство, что я уделяю моему пациенту недостаточно времени.

– У меня анализы, – сказал он. – ЭКГ, все как обычно. Должен сказать, я ценю, что вы пришли сюда из-за меня в два часа ночи.

Нужно ли было ему знать, что я работал по ночам и наша встреча была чистой случайностью? Я сжал его руку:

– Ты справишься.

Я говорил это практически всем своим госпитализированным пациентам, и данный комментарий вызывал у меня противоречивые чувства. В некоторых случаях – в очень многих – я так на самом деле не думал. Я старался говорить расплывчато, не уточняя, через что именно человеку придется пройти, но понимал, когда шансы были, к сожалению, далеко не на стороне пациента. Тем не менее мне казалось, что я должен сохранять позитивный настрой, давая надежду людям, которые ее потеряли. Таким образом я говорил людям, что они справятся со своей ситуацией, даже если это и было маловероятно, и я не был уверен, правильно ли поступаю.

– Знаю, – ответил Сэм. – Знаю.

– Как сейчас обстоят дела?

– Говорят, что у меня сердечный приступ. Легкий сердечный приступ[84].

Легкий сердечный приступ. Какой же странный термин.

– Ты выглядишь чертовски неплохо для человека с сердечным приступом. Пускай даже легким.

– Мне сказали, что нужно провести катетеризацию сердца.

Каждый раз, слыша это словосочетание, я невольно думал про Гладстона или Денис Ландквист. С тех первых дней в кардиореанимации очень многое изменилось – меня порой коробило от мысли о том, насколько я был тогда некомпетентен, – с другой стороны, однако, мало что поменялось. Я по-прежнему думал о профессоре Гладстоне и миссис Ландквист как о своих пациентах. Я отчетливо помнил тактильные ощущения, когда осматривал их лимфоузлы, когда прижимал к их коже стетоскоп или поднимал веко, чтобы взглянуть на зрачок.

Если одна медицинская процедура влечет за собой ухудшение состояния пациента, из-за чего будет нужна другая, у врачей могут быть неприятности. Даже если другого выхода просто нет.

– Хорошо, – сказал я, взглянув на жизненные показатели Сэма. – Это довольно несложная процедура. Ты справишься.

– Но краситель, который придется использовать, может угробить мои почки[85].

– Это так.

– Кардиолог сказал, что мне может потребоваться профилактический диализ, но специалисты по почкам утверждают, что от этого не будет ничего хорошего, и отказываются его проводить. И вот я здесь.

– И вот ты здесь.

Моранис предупреждал меня, что этот день когда-нибудь наступит: конфликт между почками и сердцем Сэма был неизбежен, и мы согласились, что почками придется пожертвовать. Мы с Сэмом подробно обсуждали это последние несколько месяцев, и, хотя я не был специалистом ни по сердцу, ни по почкам, он знал, что я действую в его интересах.

Чтобы досконально изучить анатомию его поврежденного сердца, кардиологам надо было ввести в него краситель, вредный для почек. А они у него настолько повреждены, что не перенесут такой нагрузки. Краситель мог уничтожить почки, вынудив Сэма проходить диализ трижды в неделю в течение долгого времени – возможно, до конца жизни, – и он мог лишиться возможности мочиться самостоятельно.

Если бы это произошло, у кардиологов могли возникнуть неприятности – когда пациенту после катетеризации требовался диализ, врачей могли привлечь к ответственности, – так что шел разговор о проведении диализа до введения красителя. Вместе с тем данных в поддержку эффективности такой меры было недостаточно, и нефрологи не были заинтересованы в проведении процедуры. Таким образом, мы оказались на распутье в полном замешательстве. Как сказал мне Моранис, если бы кто-то заявил, будто из ситуации, в которой оказался Сэм, есть простой выход, это бы означало, что этот человек недооценивает всю ее сложность.

– Меж двух огней, – сказал я, теребя пальцами складку кожи на шее. – Сложная ситуация.

Я представил сердце и почки Сэма бьющимися на боксерском ринге, в то время как в голове снова всплыли слова Акселя: «Не трахайся с поджелудочной».

– Тебе следовало мне позвонить, – добавил я, – напрямую.

Так как в поликлинике я бывал совсем редко, Сэм обычно отписывался мне, когда измерял в продуктовом магазине давление. Моранис советовал мне не давать пациентам номер своего телефона, но это был единственный способ уследить за всеми. Я подумал про Джима О’Коннела и то, что он делал ради пациентов своими ночными вылазками в поисках жизни, в поисках болезни. Мне казалось, что дать свой телефонный номер – меньшее, что я мог сделать. Немалую часть прошедшего года я потратил, пытаясь установить контакт с пациентами, и дал почувствовать связь со мной Сэму и остальным, дав свой личный номер.

– Я серьезно, – добавил я.

– Есть шанс, – сказал Сэм, – есть хоть какой-то шанс, что вы, ребята, вместе что-то придумаете?

– Мы постараемся.

– Спасибо, – сказал он, положив руку на грудь. – Я пока буду держаться, пережидать свой приступ.

Пройдя по приемному покою, я вернулся к Дону.

– У меня для тебя новый гипотетический вопрос, – сказал я. – Мой пациент из поликлиники попал к нам с сердечным приступом. Ему нужна катетеризация, но никто и прикасаться к нему не хочет. Кардиологи боятся, что уничтожат ему почки, а нефрологи не хотят проводить профилактический диализ. Что нам делать?

Дон посмотрел на мою грудь:

– Еще раз повторюсь, ситуация не может быть гипотетической, если происходит на самом деле.

– Так что думаешь?

– Сложный вопрос.

– Согласен. Я могу понять и тех и других.

Мы посмотрели на Сэма, читавшего теперь The New Yorker. Должно быть, сердечный приступ был чрезвычайно легким, подумалось мне.

– Помни, – сказал Дон, – что в какой бы ситуации ты ни оказался, будешь не первым, кто с этим столкнулся. Никогда не забывай этого.

– Дело говоришь.

– Можно узнать мнение Дэйва, – предложил он, показав в сторону нашего старшего ординатора, подрабатывавшего в приемном покое. Мы больше не общались с ним наедине после той встречи в его кабинете, когда он выражал беспокойство по поводу пятерых интернов, планирующих покинуть ординатуру, а я признался, что мне приходится нелегко. Разговор был малоприятным – я прокручивал его у себя в голове десятки раз, – и после него у меня осталось впечатление, что Дэйв хочет усложнить мне жизнь. Возможно, я ошибался, однако такое было у меня чувство, и даже несмотря на то, как улучшилась ситуация за последующие месяцы, это чувство по-прежнему осталось.