Мэтт Маккарти – Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру (страница 46)

– Расскажи мне про «Никсов», – предложил я.

Он не стал мне рассказывать про «Никсов». Вместо этого поднял ладони, словно собирался помолиться:

– Вы, ребята, – сказал он, – вселяете в меня надежду. Я чувствую, что вы столько вкладываете в меня. Вкладываете в то, что происходит.

Его слова застали меня врасплох. Я попытался придумать какой-нибудь емкий ответ:

– Само собой.

Бенни поменял позу в своем кресле.

– Хотел спросить, Мэтт, как там анализ?

Я мысленно перебрал в голове все возможные анализы, но так и не понял, о чем он.

– Какой анализ?

– Пару недель назад я наткнулся на тебя в вестибюле, и ты сказал, что должен сдать какой-то анализ. Или получить результаты. Анализ крови.

Ах, да. Этот анализ.

Когда я закончил свой многострадальный курс таблеток, мне сделали ряд анализов крови, чтобы определить, заразился ли я гепатитом С или ВИЧ. Несколько дней ожидания результатов были одними из самых нервных в моей жизни. Я не мог спать, не мог сконцентрироваться во время обхода, а когда слишком углублялся в мысли о возможной жизни с ВИЧ, у меня срабатывал рвотный рефлекс. Я пронесся мимо Бенни в больничном вестибюле, когда направлялся на встречу с Бандерасом, чтобы узнать результаты.

– Точно, – сказал я. – Я и забыл, что мы тогда наткнулись друг на друга.

Я ненадолго закрыл глаза, задумавшись о том, что сказал Бенни и что я хотел ему рассказать. Я столько всего знал о нем, о его болезни и личной жизни, мне были так хорошо знакомы контуры его кожи, его аллергии и особые шумы его сердца, однако ему обо мне было известно совсем мало. Я упомянул между делом про свой случайный укол, но не стал рассказывать о риске заражения ВИЧ и таблетки. Мне казалось нечестным нагружать Бенни своими проблемами, когда ему приходится иметь дело с куда более серьезными. Хотя, возможно, и стоило все рассказать. Разве не так поступают настоящие друзья?

В то утро, про которое говорил Бенни, я проснулся в четверть пятого и выскочил из кровати, вспомнив, что скоро получу результаты. Я достал из шкафа рубашку с галстуком, представив себя больным юношей, врачом с хроническим заболеванием, которому пришлось обновить свой гардероб одеждой меньшего размера и футболками с длинными рукавами, чтобы скрыть нарывы, которые неизбежно должны были появиться на руках. Я не стал завтракать и приготовился к худшему.

Когда пришло время сдавать анализы на ВИЧ, я так боялся узнать плохие новости, что предпочел услышать результаты от коллеги, а не посмотреть их самостоятельно.

В метро, по дороге на работу, я ехал, опустив голову, молясь про себя, чтобы все обошлось. Между молитвами я окидывал взглядом вагон в поисках Али – моего духовного наставника-шарлатана, – хотя и не совсем понимал зачем. Возможно, я искал утешения в чем-то знакомом. Мне нравились воображаемые способности, которыми я его мысленно наделил. Он был для меня признаком нормальности. В тот момент я готов был ухватиться за любой знак, указывавший на то, что со мной все будет в порядке. Я убеждал себя, что если чудаковатый Али окажется в поезде, то в мире все будет в порядке.

Во время обхода я считал про себя минуты до открытия отдела охраны труда и при первой возможности помчался в кабинет Бандераса. Я чуть не сбил Бенни с ног, когда повернул за угол и наткнулся на него в вестибюле.

Сидя в палате Бенни той холодной декабрьской ночью, я хотел поделиться с ним всем этим, рассказать ему, как представлял Бандераса приходящим на работу и проверяющим свою электронную почту. Как он смотрит результаты моих анализов, приложив руку к лицу и размышляя, можно ли сообщить мне дурные вести по телефону или же лучше рассказать обо всем лично. Мне хотелось сказать Бенни, что я мог сам проверить результаты в компьютере, но боялся это сделать. Мне хотелось пересказать ему каждую пережитую мной секунду в мельчайших подробностях.

Но, посмотрев Бенни в глаза, я решил ничего из этого не говорить. Человеку, получившему в своей жизни столько плохих новостей, не было нужды выслушивать театральный пересказ того, как я получил хорошие.

– Все разрешилось, – сказал я.

– Ох, – его лицо озарилось улыбкой. – Ох, это же чудесно. Я так рад за тебя. В чем бы там ни было дело.

Он встал, чтобы меня обнять, однако капельница не давала ему отойти от кронштейна, так что он махнул, чтобы я подошел к нему. Я нагнулся и вытянул руки, и как по сигналу в этот самый момент затрезвонил мой пейджер. Меня вызывали на вводный семинар в отделение интенсивной терапии.

Глава 32

Первое мое ночное дежурство на практике в отделении интенсивной терапии выпало на середину января, когда Вашингтон-Хайтс окутал легкий снегопад. Я лежал на черном кожаном диване в ординаторской, изучая стопку ЭКГ, как вдруг дверь распахнулась.

– Отдых окончен, – услышал я, смахнув со своей груди банановую кожуру и подскочив на ноги. – Кажется, к нам подвалила работенка.

Это был мой наставник Дон – ординатор второго года со светлыми взъерошенными волосами, сменивший Байо и Эшли в роли моего учителя. Одной из сбивающих с толку особенностей интернатуры была постоянная смена куратора. Только я успевал привыкнуть к манере поведения одного, как на меня сваливался новый с другим подходом к работе. Из-за столь частой смены начальства я сталкивался со всевозможными методиками обучения и постепенно стал понимать, насколько особенным был Байо. Каждый преуспевал в чем-то своем – одни проворно обращались с иглами, другие были мастерами переговоров, – однако никому не удавалось так наглядно демонстрировать все прелести практической медицины, как Байо.

Я слышал про Дона еще до нашего первого разговора. Он был малость сентиментальным – этот застенчивый паренек со Среднего Запада любил демонстрировать всем подряд сделанные на телефон фотографии своего восьмимесячного сына, – но в последнее время он прославился в больнице как парень, который распознал врожденную сосудистую аномалию у молодой женщины, заметив небольшую разницу кровяного давления в левой и правой руке. Слухи о его наблюдательности быстро распространились, и теперь Дона считали мастером диагностики. Я подозревал, что он, подобно Байо, был особенным, и мне не терпелось с ним поработать. Дон укрепил мою веру в то, что профессиональная репутация может быть создана или разрушена одним-единственным пациентом.

– Новое поступление из приемного покоя, – объявил Дон, скользя по линолеуму. Его лицо казалось сморщенным – словно все его черты собрались вокруг шрама, оставшегося после операции по исправлению заячьей губы, – и я пока не был уверен, станет ли он важничать передо мной своей безупречной репутацией. Он взял черный пластмассовый телефон и включил громкую связь.

– Ребята, – послышался голос на другом конце линии. Это был Байо.

– Чувак, – ответил Дон. – Я тут с Мэттом Маккарти. Что у тебя для нас?

– Привет от меня доктору Маккарти.

Я подошел ближе к телефону, сел на оранжевый пластиковый стул и сказал:

– Привет!

– У меня тут в приемном покое молодой парень, – протараторил Байо, – девятнадцать лет, крайняя степень ожирения, астма. Поступил с приступом одышки. Анализы – полное дерьмо. Флюорография – полное дерьмо. Я думаю, это…

– Грипп? – спросил Дон.

– Ну Дон, – произнес Байо, не особо впечатленный его дедуктивными способностями.

– Прости, прости, – сказал Дон, взяв в руки маркер. – Я замолкаю.

– Мы думаем, это вирусная инфекция на фоне бактериальной пневмонии. Скорее всего, спровоцирована обострением астмы. Возможно, придется его интубировать.

– Черт, – тихо выругался я. На моей памяти никому в столь юном возрасте не требовался аппарат ИВЛ.

– Что ж, присылай его, – сказал Дон. – Он займет нашу последнюю койку. Реанимация битком.

На этом разговор закончился. Дон встал и подошел к небольшой белой маркерной доске.

– Глупая ошибка, – бросил он. – Никогда не торопись с диагнозом. Давай составим список всего, что может быть у этого парня, помимо инфекции. Начинай.

Профессиональная репутация врача может быть создана или разрушена одним-единственным пациентом.

Жизнь в отделении интенсивной терапии была жутко непредсказуемой. Порой за ночь к нам поступало до полудюжины новых чрезвычайно больных и чрезвычайно сложных пациентов. Работа в отделении интенсивной терапии требовала глубоких познаний в физиологии, а также способности сохранять спокойствие и уверенность в себе, имея дело со сложными, ужасно больными пациентами. Это было идеальное место для людей вроде Байо, но не для меня. Пациенты в отделении интенсивной терапии зачастую были в настолько плачевном состоянии, что было невозможно описать события, которые привели к их поступлению сюда, и задачей было не столько их вылечить, сколько стабилизировать состояние. Врачам, для которых важна личная связь с пациентами, здесь поживиться особо нечем.

К счастью, ночь обещала быть относительно спокойной. Отделение было почти под завязку, и Дон за вечер уже потушил большинство пожаров, так что у нас было время поговорить. Следующие полчаса мы занимались составлением до безобразия длинного перечня всего, что могло быть не так с нашим новым пациентом, пока не раздался стук в дверь. Медсестра просунула голову и сказала:

– К вам катят нового пациента, Дэррила Дженкинса.

Дон бросил маркер.