Мэтт Маккарти – Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру (страница 45)

– Заходи, заходи, – сказал он, жестом приглашая меня сесть на потрепанное кожаное сердце в углу палаты.

– Что нового? – спросил я.

Выключив на телевизоре звук, он покачал головой:

– Ничего. Ничего нового со мной, ничего нового с «Никсами». А у тебя?

– Все по-старому, – сказал я, усаживаясь. Я смотрел на Гудзон, как часто любил это делать, и думал о том, замерзнет ли река в этом году. Ее поверхность была почти неподвижной, а темная вода выглядела мрачно и зловеще, и мне тут же захотелось сравнить ее с тяжелой ситуацией, в которой оказался Бенни.

– Год почти наполовину пройден, – сказал я. Бенни нахмурился, представив, наверное, календарь, и я поспешил добавить: – Год интернатуры.

– Точно! Поздравляю. Вскоре ты будешь заведовать этим местом.

Мы оба улыбнулись.

– Надеюсь, что нет.

Наши взгляды постепенно переместились на игру «Никсов», и я попытался не задавать вопрос, который задавал всегда, но не смог удержаться:

– Есть какие-то изменения в очереди?

– К сожалению, новостей нет, – произнес он тихо, словно из воздушного шара выпустили воздух. Мы безучастно смотрели в телевизор, в то время как я раздумывал над тем, что сказать. Я переживал, что мои постоянные напоминания об очереди на пересадку не приносили особой пользы. То, что я думал о ней, не означало, что в этом была потребность у него. Помогали ли как-то этому доброму человеку из Майами – парню, который провел бо́льшую часть своего детства на пляже, – вынужденные разговоры про его ограниченную, тяжелую жизнь? Вряд ли. Мне нужно было сменить тему.

– Но у меня есть вера, – вдруг произнес он. – Я знаю, что у Бога есть план.

Постоянное пребывание в реанимации накладывает свой отпечаток на постояльцев. У пациентов даже могут возникнуть нарушения когнитивных функций.

Бенни уже неоднократно говорил это прежде. Со временем я осознал, насколько непоколебимой была его вера. Это странным образом оказалось самым большим разногласием между нами. Поначалу мне было за это стыдно, а затем это начало меня злить. Как он мог продолжать верить, будто все происходящее с ним – часть какого-то великого замысла, будто всевышний решил заточить его в больнице, чтобы он ждал новое сердце, которое мог так никогда и не получить? Затем я осознал, что, не считая медицинского ухода, именно эта вера и поддерживала в нем жизнь. Нескончаемое добродушие, стойкость перед лицом бесконечных регрессов, ставивших жизнь под угрозу, – все это строилось на вере в то, что Бог о нем позаботится. Я не мог не восхищаться силой его веры, хотя и не разделял ее.

– Это несправедливо, – только и смог пробормотать я.

Мой затуманенный взгляд переместился с лица Бенни на его голубую больничную сорочку, и, когда я уставился на его грудь, у меня в голове заиграла песня Bee Gees «Stayin’ alive». Что, если слабое сердце Бенни сдастся? Смогу ли я вернуть его к жизни? Смогу ли проводить массаж сердца с такой силой, что у него треснут ребра?

– Что? – переспросил он. – Что несправедливо?

Но я уже думал о чем-то другом. Наши разговоры частенько проходили подобным образом: неуклюже, скачками, с неловкими паузами. Я нередко терял ход мысли посреди предложения, вспомнив, что мне нужно было сделать что-то еще для другого пациента на другом этаже. Есть такое расстройство, как делирий[77] отделения интенсивной терапии, – жизнь в реанимации может вызывать серьезные нарушения когнитивных функций, – и временами я начинал думать, не подвержен ли Бенни ему. Мне от вечного недосыпа точно было не легче. Мы были двумя парнями в бредовом состоянии, которые пытались поддержать разговор.

– Медицина, – сказал я, почувствовав, как напрягся мой голос. – Больница – это единственное приходящее мне на ум место, где все глубоко несчастны. Врачи несчастны, пациенты несчастны, вспомогательный персонал…

– Я не несчастен, – возразил Бенни. Он отвернул голову от телевизора и посмотрел мне прямо в глаза. – Правда.

Я знал, что он говорит правду. Тем не менее это сбивало меня с толку. Когда на меня кричал пациент, когда я допускал ошибку, мне было проще сосредоточиться на мысли о чем-то другом – на мысли о Бенни – и перенаправить свою злость или разочарование на безликую систему, которая его подвела. Вместе с тем в его ситуации винить было некого. Уж точно не врачей, которые усердно продвигали его на еженедельных собраниях трансплантологов, не медсестер, не доноров органов и даже не администраторов Единой сети распределения донорских органов с ее тщательно продуманными алгоритмами для максимальной объективности. Некого было винить, некого было проклинать. Это, однако, не меняло моих чувств. Бенни сказал, что не был несчастен, но именно таким я его воспринимал.

– Все это полная хрень, – еле слышно произнес я. Я снова забеспокоился, не пересек ли черту между пациентом и другом. Формально он больше не был моим пациентом – лишь очередным парнем, застрявшим в больнице на праздники. Впрочем, он был для меня чем-то большим, и мы оба это понимали.

– Что ж, сегодня несчастным чувствую себя я, – сказал я, посмотрев на часы. – Пошел семнадцатый час из тридцати. Эти дежурства – просто безумие.

Я не понимал, насколько сильно должен эмоционально сближаться с пациентами. Получалось либо полностью отрешаться от происходящего, либо страдать.

Мне не хотелось уходить. Хотя я и выбирался постепенно из-под пристального наблюдения, все еще не пришел окончательно в себя после того, как Дре, не сказав ни слова, сбежала. Попытки нащупать нужный уровень эмоциональной вовлеченности в судьбы пациентов по-прежнему наполняли меня тревогой. Было гораздо проще оградиться стеной, отстраниться, и все бы ничего, если бы не гнетущее чувство, что каждый раз, пряча от пациентов частичку себя, я оказывал им медвежью услугу. Я пытался подавить чувство вины рациональными объяснениями: мне не нужно сопереживать боли своих пациентов, потому что только так я могу справиться со своей собственной. Тем не менее, несмотря на все эти оправдания, у меня все равно была потребность устанавливать с пациентами контакт: это было главным качеством врача, которым я хотел стать. Я подозревал, что старался проводить больше времени с Бенни, чтобы как-то компенсировать барьер, выстроенный мной с другими пациентами.

– Не понимаю, как вам, ребята, это удается, – сказал он. – Правда не понимаю.

– Наутро я буду выглядеть как кусок дерьма.

Внимание Бенни переключилось на телевизор, и я машинально проверил свой пейджер. Мне было неловко добиваться его сочувствия. Ему было неинтересно слушать, сколько часов я уже нахожусь в больнице или насколько измученным буду утром. С учетом всего, что происходило вокруг него, я сомневался, что ему удавалось нормально поспать ночью. Тем не менее, подобно многим другим интернам, у меня уже вошло в привычку постоянно жаловаться. Возможно, это было даже одной из стадий процесса, который приводил к срыву. Полный энтузиазма интерн становится язвительным интерном, который потом становится сломанным интерном.

– В этой работе много хорошего, – добавил я, – но немало и трудностей.

Бенни выключил телевизор, и я воспринял это как знак того, что мне позволено выговориться. Мне столь многое хотелось рассказать про тихий ужас, которым была наполнена жизнь интерна. Почему именно Бенни должен все это выслушивать? Потому что мои коллеги и без того знали, каково это, а людям не из больницы не понять. Бенни Сантос же, профессиональный пациент, был особенным человеком.

– Рассказывай, – разрешил он.

Я снял свой белый халат, давая понять, что теперь буду говорить с ним как друг, а не как врач.

– В работе врача множество составляющих, – начал я. – Общение с пациентами, медицинские знания, проведение разных процедур – и в каждый отдельно взятый день можно сказать, что ты с чем-то из этого не справляешься. Либо не справляешься со всем, – он закивал. – Можно корить себя вплоть до того, что уже хочется покончить с этим. С другой стороны, правда… В любой момент можно оглянуться и сказать: «Я лучше этого парня. Он худший врач, чем я».

– Хм.

– Все дело в настрое.

– Могу представить.

– Не сомневаюсь, что можешь.

– Это как в спорте, – сказал он, показав на свою голову. – Все зависит от настроя.

– Словно нужно обманом заставить себя поверить, что следует продолжать. Кроме того, по правде говоря, меня возмущает тот факт, что некоторые из моих приятелей – которые в жизни бы не поступили в медицинскую школу – зарабатывают чудовищные суммы денег, в то время как у нас с Хезер долг в сотни тысяч долларов.

Когда вместе живут два врача, личная жизнь не может быть спонтанной – ее приходится планировать, причем задолго.

Бенни отвернулся в сторону, и я осознал, что сказал лишнего. Я глянул на свой список задач, постыдившись, что жалуюсь человеку, у которого гораздо больше поводов для жалоб. Было приятно выговориться, но в тот момент мне стало не по себе.

– Как дела у Хезер? – спросил Бенни. – Она в порядке?

– У нее все замечательно.

Я не стал упоминать, что интернатура отразилась и на моей личной жизни. Интимную жизнь теперь практически всегда приходилось планировать. И когда выяснялось, что мы можем вместе провести ночь, это было чудесно. В остальном это напоминало отношения на расстоянии с человеком, с которым вместе живешь. Я смотрел на Бенни, потерявшись в его больших влажных карих глазах. Я знал, что говорю лишнее.