Мэтт Кан – Язык любви. 10 принципов общения, которые помогут найти ключик к любому человеку (страница 10)

• Вспомните человека из прошлого, мысли о котором до сих пор вызывают чувство обиды. Впишите имя человека, причинившего боль, в первый из пропусков ниже. Во второй вставьте существительное, которое лучше всего описывает чувство, возникшее от того опыта, который вы с ним испытали. В третий же – противоположное по смыслу слово. Устно или письменно, вы можете проработать через это упражнение глубоко сидящую боль с помощью почтения: «_____________ заставил меня почувствовать _______________. Это открыло для меня путь глубокого исцеления, и я познал _______________, хотя мне еще только предстоит увидеть эти результаты в жизни».

• Будь то в ответ на ужасающий новостной заголовок, трагическую новость соседа или тревожный пост в социальной сети, вместо того чтобы позволить событиям, которые невозможно контролировать, себя подавить, скажите про себя: «Спасибо, Вселенная, что благословила этих людей почтением. Да будет так». Когда новости вызывают у вас сильную тревогу, мысленно произнесите: «Дорогая Вселенная, пожалуйста, направь через меня почтение всем, кого касается эта ситуация. Да будет так». Обратите внимание, насколько другой может быть жизнь, когда вы не берете на себя чужое бремя, а просто распознаете те моменты, когда можно подарить почтение.

• Поскольку вы не всегда знаете, кому и когда нужна поддержка, ведь люди могут страдать молча, попробуйте использовать фразу «Я рядом» в подписи к электронным письмам или по окончании телефонного разговора.

Глава 4. Гнев – воспроизведение травмы

Когда эмпатический целитель безусловно принимает трансформации окружающих, это похоже на работу доктора в родильном отделении. Хотя эмоциональный всплеск дает человеку возможность создать улучшенную версию себя, она часто сопровождается смесью проекций, которые эмпатичный человек может принять близко к сердцу.

Благодаря этой роли и природной способности к состраданию я помогал людям справляться с болью, прорабатывать травмы и даже вспоминать эпизоды насилия. Однако, в то же время, вне работы целителем, когда я навещал родственников в праздничные дни, то замечал внутреннее раздражение, которое поднималось во мне в отношении некоторых членов семьи. Эта дихотомия меня заинтересовала. Почему мне удавалось помочь совершенно незнакомым людям проработать глубочайшее отчаяние, но поведенческие модели моих родственников все еще оказывали на меня такое сильное влияние? Вскоре я понял, что разница между работой и определенными внутренними реакциями на других людей заключалась в том, насколько персонально интерпретируются их слова и действия. Осознав это, я поставил перед собой задачу поддерживать эмоциональную эволюцию членов семьи, особенно когда мы собирались вместе на праздники.

Даже без близкого общения процесс безусловного принятия помог мне увидеть происходящее исцеление. Поскольку родственники не знали о внутренней работе, которая велась в наших с ними отношениях, они продолжали отыгрывать социально приемлемые формы неприятного поведения, когда-то воспринимавшиеся мной как личные нападки.

Чем больше я осознавал их путь развития, тем меньше воспринимал их действия на свой счет. Когда чувство угрозы, порожденное их поведением, исчезло, это естественным образом вызвало интерес к их жизни. Это помогло мне понять, что ни защитные реакции родственников, ни критика окружающих не относились к кому-либо лично. Ко мне же они не имели вообще никакого отношения. Вместо того чтобы мысленно считать минуты до того момента, как наше общение спровоцирует мое регрессивное поведение, я научился смотреть на происходящее со стороны. Это дало понять, что поведение членов моей семьи было не столько нападением на меня, сколько живым свидетельством их эволюции.

Последнее изменение произошло во время встречи с родственником, который саркастически спросил меня:

– А целитель – это вообще профессия?

На тот момент я уже был способен воспринять подобные слова с состраданием: человек не высмеивал меня, а делился своим сомнением относительно природы целительства. Успокоившись, я решил ответить так, как если бы он действительно интересовался моей жизнью: «Это интересный вопрос. Мне очень повезло, что у меня есть возможность помочь многим замечательным людям. Большое спасибо, что спросил. Я ценю твой интерес к моей профессии».

Мой ответ привел его в замешательство. Было понятно, что ему хотелось просто поболтать о пустяках и выпустить пар от накопленного стресса. Но я шел на семейную встречу не для того, чтобы быть для кого-то эмоциональной боксерской грушей или чтобы со мной разговаривали как с ребенком, которого видели много лет назад. Мне задали вопрос, полный сарказма и осуждения, но я решил ответить искренне. Как бы ловко его эго ни пыталось спровоцировать конфликт, моя реакция сделала этого человека союзником в моей реальности. Пока он говорил на языке внутреннего конфликта, я сделал крайне важную вещь – разговаривал искренне, а не защищался. Не стоит спорить и указывать на то, что человек демонстрирует осуждение, или исправлять его, руководствуясь эфемерной позицией праведности. Он имел право быть таким, каким хотел быть. Я же, в равной степени, имел право решать, как интерпретировать его слова.

По мере того как улучшались мои навыки реагирования из пространства безусловного принятия, мне открывалось все больше возможностей для дальнейшего развития благодаря частому общению с людьми. Пока я только начинал осваивать светскую беседу с родственниками, которых встречал только на свадьбах, бар-мицвах и похоронах, настоящим испытанием для меня были встречи с матерью, которой всегда нужно было добиться своего, чтобы ее реальность не пошатнулась.

Ее поведенческая модель была настолько запутанной, что мне было сложно ее понять. Она постоянно просила меня приехать и навестить семью на праздники. Неважно, насколько я был занят по работе, мать доводила меня чувством вины и вынуждала дать ей то, чего она хотела: чтобы вся семья собралась вместе. Она говорила:

– Ты всегда в разъездах. Неужели так сложно выделить хотя бы два дня, чтобы повидаться с нами?

Эти слова провоцировали во мне ту часть, которая всегда уступала и подстраивалась под нужды других людей, только чтобы сохранить мирные отношения. И я отвечал:

– Хорошо. Раз это всего на два дня, то приеду.

Чтобы усилить манипуляцию, она продолжала:

– Если не хочешь, не приезжай.

И это вызывало во мне желание доказать, что я действительно хочу приехать, чтобы кто-либо не подумал, что мне безразлично. На эту удочку я попадался всю жизнь.

Сколько бы раз я ни навещал их, поведенческая игра всегда была одна и та же. Сначала радостные возгласы родителей, стоило мне переступить порог: «Мэттью приехал!» Я очень любил родителей и был искренне рад их видеть. Затем мы садились на диван и минут десять заинтересованно разговаривали. Вскоре родители возвращались к просмотру телевизора на полной громкости, по которому крутили очередную серию реалити-шоу «Судья Джуди».

Невозможно было отделаться от изумления и мысли: «Меня заставили приехать домой, манипулируя чувством вины и заставив почувствовать, что я пренебрегаю семьей, только чтобы сидеть на диване и смотреть, как они занимаются тем, чем всегда занимаются без меня?» Это буквально превращало меня из долгожданного и дорогого гостя в призрак, который наблюдает за родителями, пока те смотрят телевизор.

Как-то я даже сказал маме:

– Может, займемся чем-нибудь другим все вместе, раз уж я дома всего несколько дней?

На что она ответила:

– Мне хорошо просто от того, что ты рядом. Так мне не нужно по тебе скучать.

Казалось бы, такая милая сентиментальность, но это сбивало с толку. Как мама могла потратить столько времени, чтобы убедить меня прилететь домой, а потом отказаться со мной взаимодействовать? В конце концов, мой вывод был таковым: если путешествие через два штата ради совместного просмотра телепередач помогает ей почувствовать любовь сына, то пусть так и будет.

На следующий день я вместе с родителями пошел на встречу в доме моей сестры. Там у меня возникла прекрасная возможность проверить свои навыки безусловного принятия в ответ на мамины манипуляции. Мы столкнулись на кухне, когда я выбрасывал бумажную тарелку с недоеденными закусками. Она спросила:

– Ты приедешь на бар-мицву в апреле?

– Не могу, – ответил я, – в этом месяце запланирован большой пятидневный ретрит по медитации.

Она бросила на меня взгляд, полный гнева и разочарования:

– Мы что, о многом просим? Постарайся хоть немного принимать участие в жизни семьи.

Такое поведение было ожидаемо, и реакция мамы меня не расстроила. Я объяснил:

– Мой график выступлений составлен на год вперед, а о бар-мицве я сейчас слышу впервые.

Мой уверенный ответ сорвал часть маски ее эго, обнажив внутреннюю силу, которая умела манипулировать чувством вины, если не получалось добиться своего.

– Даже слов нет, как я расстроена, – сказала она, и ее голос зазвенел раздражением.

Вместо того чтобы уступить ее требованиям и измерять свою самоценность ее одобрением, я просто спросил:

– Почему ты так расстроена из-за моей невозможности прилететь, если ты почти не общаешься со мной, когда я здесь?

По ее взгляду я понял, что у ее эго нет времени на логику, факты или разум. Она процедила сквозь зубы: