Мэтт Хейг – Собственность мистера Кейва (страница 36)

– Рубен? – спросил я и начал падать, все глубже и глубже, во тьму.

Я стоял в твоей комнате у постели, но не мог вспомнить, ни как я туда вошел, ни долго ли я там пробыл. Мои глаза полностью привыкли к темноте, к оттенкам и теням, навязанным мягким золотистым светом из-за занавесок. Светом, льющимся к тебе через весь парк. Его светом.

Меня привел в чувство звук моего собственного дыхания. Легкое посвистывание носом из-за проблем с перегородкой. Но я тебя не разбудил. Ты лежала, окутанная неведением сна, шея приоткрыта, голова запрокинута, подушка сбилась в сторону, ты казалась такой гордой, такой дерзкой – настоящая царица в своей империи сновидений.

Мое сердце колотилось. Что я здесь делал? Это я лунатик или это он управляет мной? Я не знал и не мог знать. Но на самом краю сознания, ровно в тот момент, когда я пришел в себя, я вдруг ощутил отголосок того чувства, которое вызвало в моем сердце это нелепое помрачение. Странная безымянная эмоция, слепящая помесь любви и ненависти, но на самом деле ни то, ни другое, или же путаница из обоих понятий, в которой одно невозможно отличить от другого. Эта эмоция удивительным образом ассоциировалась с видом твоей шеи, с ее изящными контурами, проступающими в темноте. Моя лебедушка. Моя бедная, несчастная лебедушка.

То самое стремление Китса. Стремление художников и реставраторов старой мебели. Противоречивый инстинкт, импульс, заставляющий хвататься за стамеску и нить, чтобы ломать и восстанавливать.

И жизнь, и гибель – это все потоком Вливается в огромные пустоты Сознанья… [9]

Но ощущение быстро схлынуло, как отступающий океанский прилив, и я больше не смог его уловить.

Следующим утром он позвонил мне, когда я был в магазине.

– Ну я передумал, – сказал он. – Я беру деньги. Я от нее отстану.

Я уставился на телефонную трубку, потом поплотнее прижал ее к уху. Старушка, купившая ворчестерский чайник, вышла из магазина.

– Ты серьезно? – спросил я его.

– Ну да, – ответил он. – Три тысячи фунтов. Но сразу. Мне надо сегодня. Давайте встретимся. В одиннадцать.

И я не испытал никакого счастья. Ты должна это знать. Мне совершенно не радостно было узнать, что мальчик, завладевший твоим сердцем, готов отказаться от тебя за цену напольных часов. Мои подозрения подтвердились.

Тот факт, что я понял натуру Денни гораздо лучше, чем ты, теперь не подлежал сомнению. Тебя покорил тот случай на конюшне, фото твоего брата и все, что он еще использовал, чтобы подобраться к тебе. Наверное, он казался тебе экзотическим полуграмотным уличным бойцом из неблагополучного района, который наверняка не понравится твоему отцу. Несмотря на самые темные из моих страхов, я точно знал, что твое влечение к этому юноше было не физическим. Я знал, что ты не Иезавель, не Лилит, не Иродиада, хоть твой гардероб иногда и настаивал на обратном. Эта любовь, возникшая в твоем податливом мозгу, была смешением жалости и легкого восхищения, и привела к этому твоя добродетельная и милосердная натура. А его любовь? Что это, как не животные потребности, переменчивые, продажные? Вот тебе и доказательства.

Мы договорились о месте встречи. Я выпотрошил кассу и зашел в банк, чтобы полностью опустошить свой счет. Мы встретились на берегу реки, как два шпиона, и я передал ему конверт, набитый пятидесятифунтовыми купюрами. На нем была школьная форма – точнее, ее небрежная версия – и я забеспокоился, как это могут воспринять случайные наблюдатели. Но поблизости никого не оказалось. Мы были одни.

– Если ты еще раз к ней подойдешь, я обо всем ей расскажу, ты же понимаешь? Закончи прямо сейчас. Больше никаких контактов. Никаких. Как я и сказал.

Я помню, как он на меня смотрел. О да, я помню его лицо. В его глазах горела непостижимая гордость, словно он был львом подле своей растерзанной добычи. Я уверен, что видел, как он слегка улыбнулся, принимая конверт.

– Ага, – сказал он.

– Ну, это все? Это конец?

Он кивнул и посмотрел на коричневые воды Уза, опустившиеся на метр ниже уровня паводка.

– Конец. Да. Конец.

Через час после передачи Денни пухлого конверта я снова закрыл магазин и поехал за тобой в школу. Довольно глупо с моей стороны – пятница, время обеда, чуть ли не самый большой наплыв покупателей за неделю, но ведь Синтия все еще лежала в больнице, так что занять мой пост было некому. А я хотел знать, не собираешься ли ты уйти из школы. Мне надо было знать, встретишься ли ты с Денни, выполнит ли он свои корыстные обещания.

Я припарковался и стал наблюдать за обоими выходами из школы. Прошло пять, десять, пятнадцать минут, но ты не появлялась. Я видел, как из здания выходили ученики и учителя, но тебя не было. Может, я ошибся. Проглядел тебя. Может, там был еще один выход.

Я вышел из машины и обошел вокруг школы в поисках объяснения. Других дверей не было. Может, ты перелезла через забор. В конце концов, тебе ведь запрещено выходить за территорию школы. Да, забор довольно низкий.

За металлической оградой тянулось унылое зеленое травяное покрытие хоккейного поля. Мимо прошли несколько ребят из Сент-Джона, выкрикивая в мой адрес все известные им оскорбления. Я не обратил на них внимания, достал свой легкий полевой бинокль времен Второй мировой и увидел тебя за хоккейным полем. Ты сидела на скамейке одна. А где твои друзья? Я оглядел все вокруг, заметил Имоджен среди девочек с экзотическими прическами. Ты пару раз взглянула на них, но они упорно тебя не замечали.

Какое облегчение. Ты не удрала из школы на встречу с Денни, ты была в безопасности.

Но ты выглядела такой несчастной – одна, сидишь там и рассматриваешь кончики своих волос. Кажется, мне даже стало немного жаль тебя. Одинокий остров среди континентов, среди школьных империй «для своих». Да, я пожалел тебя, но, должен признаться, чувство облегчения вышло на первое место. Наверное, все уже позади. Наверное, он уже сказал, что между вами все кончено. Ты была не с ним, вот что главное. Нет, это даже не главное – это вообще все.

Я убрал бинокль и снова отыскал тебя взглядом. Без бинокля ты казалась маленьким серо-зеленым пятнышком, сливающимся с оранжевой массой кирпичной стены позади тебя.

мы с тобой лежали рядом в этом теплом токе крови мы с тобой свернувшись вместе в этом месте мы с тобою до того как нас назвали до того как мы узнали как нас много в этом мире мы с тобою были вместе и не знали мы снаружи или мы внутри с тобою или есть ли что-то кроме нас с тобой биенья сердца и не знали что есть сердце навсегда с тобою вместе мы с тобой в единой жизни мы с тобой в едином мире мы с тобой друг с другом рядом мы не знали что отдельны мы не знали что однажды это может измениться что наступит день который вспыхнет светом в наши лица и с тобою нас разделят и раздельно нас накормят и увидим их раздельно тех кто создал нас с тобою и раздельно мы с тобою будем ждать что нас полюбят в этом белом светлом мире в пустоте где те же люди улыбаются дерутся жаждут быть друг к другу ближе я любил тебя так сильно ты меня любила тоже мы с тобой купались в счастье потому что не назвали ни любовь каким-то словом ни себе не дали имя мы с тобою знали только звуки и лицо друг друга только лица тех кто создал и одно из них светилось от любви не к нам обоим а к тебе к тебе и только и к твоим щекам без пятен и слова он говорил нам и слова нас разделяли разносили нас все дальше как людей по всей планете и росла меж нами пропасть он любил и ненавидел как же я хотел вернуться в мир который я не помню как хотел я оказаться в этом теплом токе крови в темном блеске этой жизни прежде жизни наступившей где себя еще не знали мы с тобою мы с тобою

СЛЕДУЮЩИМ вечером мы поехали к Синтии. Ты устроилась в ее кресле розового дерева, в этом прекрасном образце антикварного искусства, стоящем среди уставленного веточками и прутиками бунгало. Ты читала старую бабушкину книгу «Возвращение на родину», сидя как раз под висящим на стене рисунком Синтии, изображающим обнаженное тело.

– Люблю эту историю, – сказала она, держась за живот. – И мама твоя любила. Она читала именно эту книжку, этот экземпляр.

Это правда. Твоя мама обожала Харди. Природа как символ. Пейзаж как определяющее нас божественное начало. Она была в этом плане романтической натурой – может быть, именно поэтому она решила назвать дочь в честь декоративного растения, брионии.

– Ты читала другие его книги? – спросила Синтия.

– Мы как раз проходим «Тесс», – ответила ты обычным голосом. – В школе.

– Ах «Тесс»… – сказала Синтия с тоской, словно вспоминая умершего друга. – Еще одна книга с печальным концом, у Харди с этим была проблема. Типичный мужчина. Купающийся в своих страданиях, как бегемот в грязи, – тут она бросила в мою сторону колкий взгляд, но я его проигнорировал.

– Слушай, Синтия, – сказал я, переставляя пакет из магазина диетических продуктов на ее чудовищный стол. – Я купил все, что ты просила. Разложить? В кухне?

Я выразительно пошевелил бровями, чтобы она поняла, что мне нужно с ней поболтать наедине. Мы оставили тебя изучать Эгдон Хит, а сами ушли в кухню.

– Все кончено, – сказал я, ставя на полку таблетки боярышника. – Между ней и тем парнем. Все кончено.

Она с подозрением посмотрела на меня.

– Что ты вытворил, Теренс?