Мэтт Хейг – Собственность мистера Кейва (страница 38)
СКВОЗЬ треск динамика радионяни я слышал, как ты говоришь с ним по мобильному. Договаривалась о встрече. Вы должны были увидеться в старом ангаре в Роклиффе и собирались сбежать этой ночью. Роклифф! Роклифф!!! О, сам Аристотель бы посмеялся над этим пафосом. Роклифф. Именно туда я как-то возил вас с братом ловить жуков-листоедов. Это ты придумала встретиться именно там? Я не знал. И я не знал, куда вы собирались потом. Может, вы намеревались жить в лесах, охотиться на кроликов и ловить больных карпов в грязной реке? Я не знал. Я знал только время и место.
Ты замолчала. Открыла дверь своей комнаты.
– Брайони?
Ты остановилась, но не сказала ни слова.
– Брайони? Детка, это ты?
Смешной вопрос, оставшийся без ответа. Я вышел из комнаты и увидел тебя.
– И куда же это ты собралась?
– Я ухожу, – ответила ты. – Ты меня не остановишь.
– Нет, – сказал я. – Никуда ты не пойдешь.
– Папа? Что ты делаешь? Отойди!
Я покачал головой и протянул руки. Стал крестом, преграждая тебе путь.
– Прости, Брайони, но ты не в себе. И пока не настанет тот миг, когда я пойму, что Брайони снова стала обычной Брайони, мне, боюсь, придется все решать за тебя. Ты ведь понимаешь, что это для твоего же блага, правда? Ты понимаешь, что я поступлю сейчас совершенно безответственно, если дам тебе выйти за пределы этого дома? Ты же знаешь, что я не могу позволить тебе встретиться с ним, с этим животным?
– Что?
– С этим животным. С Денни. Я не пущу тебя к нему. Особенно после того, что я увидел в спальне.
– Ты о чем вообще? Я иду к Имоджен.
– Хватит! – потребовал я. – Хватит врать!
– Я не вру.
– Ты идешь не к Имоджен, и ты сама это знаешь. Вы с Имоджен больше не дружите.
Кажется, ты именно тогда оттолкнула меня и побежала к двери? И потом я вытащил мобильный из твоего кармана? И потом я схватил тебя за руку и потащил наверх, на чердак, а ты орала, как сирена. Помнишь, ты поцарапала мне руку, когда мы преодолевали последние ступеньки? Ты даже схватила меня за волосы, заставляя обращаться с тобой жестче, чем я намеревался, и я прошу у тебя прощения за это.
– Что ты творишь? – выплевывала ты мне в лицо. – Куда ты собрался?
– Тебя не касается, куда я собрался, – ответил я. – Главное, что ты никуда не пойдешь.
Ты смотрела на меня и не верила.
– Ты не можешь запереть меня на чердаке, ты, нацист психованный.
– Еще как могу, поверь мне.
– Это абьюз. Это незаконно. Ты сошел с ума. Тебе надо лечиться.
– Это для твоей же безопасности.
– Ненавижу тебя, – сказала ты, и я точно знаю, что ты не врала. Твои глаза, твой рот, твои пинающие меня ноги говорили правду.
Я втолкнул тебя внутрь.
– Извини, Брайони.
А потом запер тебя. Запер среди старых коробок и вещей Рубена и твоей мамы.
Ты колотила в дверь руками и ногами.
– Выпусти меня! Выпусти! Фашист!
Должен признаться, я тогда тебя боялся. Боялся этой силы внутри тебя, как люди боятся суровых и непредсказуемых природных катаклизмов. Но у меня не было выбора, и я нашел в себе смелость действовать. Дверь выдержит. Толстый дуб стерпит удары, а железный замок не поддастся. Я закрыл глаза, положил ключ в карман и ушел.
Я точно знал, что нужно делать. Словно будущее вдруг стало таким же настоящим, как и прошлое. Меня вела какая-то внешняя сила, будто я был вписан в историю чужой рукой, которой не мог управлять Это была и не история Рубена, и не моя, а чья-то чужая. И я не знал – герой я в этой истории или злодей, но это не имело значения, потому что все мои действия были уже предрешены.
– Я ухожу, а когда вернусь – отопру дверь, – сказал я, пока ты стучала и кричала. – Меня не будет максимум три часа. В одном из шкафов есть старые книги. В том числе ранее издание «Алисы в Стране Чудес». Восьмисотый экземпляр из всех изданных вообще. Примерно. Там вроде бы есть номер на внутренней стороне обложки.
– Открой дверь! – перекрикивала меня ты. – Открой!
Я стоял в коридоре, ошеломленный силой твоих эмоций. Я знал, что ими мне никогда не завладеть.
Ты расплакалась.
– Открой дверь.
– До свиданья, Брайони, – сказала я, слишком тихо, чтобы ты могла услышать, и начал спускаться по лестнице в магазин.
В открытом футляре красного дерева лежал пистолет. Гравированная сталь предохранителя блестела в темноте как недремлющее око. Он был так красив, так изящно декорирован, что не верилось, будто он может совершить то, что я задумал.
Я достал его. Вынул из жестянки старые патроны. Зарядил пистолет.
КАК любой отец, я стремился защитить тебя. Я постоянно думал об этом – о том, как сделать твое будущее долгим и счастливым. Я только теперь понимаю, что каждая из моих попыток имела обратный эффект. Каждый раз, когда я вмешивался в твою жизнь, я отталкивал тебя, все больше теряя твое доверие и уважение.
Даже когда я действовал тайно, когда ты видела куклу, но не кукловода, результат был таким же плачевным. В моей голове словно сидел какой-то враг, двойной агент, срывающий каждое задание. Это, впрочем, не так уж далеко от истины.
За прошедшие недели и месяцы я все лучше начал понимать те незримые силы, которые сводят на нет все наши старания. Я понял, что между материальным миром и психикой нет принципиальной разницы. Оба явления в своем роде являются бесконечными историями, в которых действия нынешних персонажей определены действиями тех, кто существовал до них.
Наш город, со своими римскими корнями, саксонскими улицами, нормандскими крепостями и викторианской железной дорогой, отлично показывает, как все взаимосвязано. Как в старинном живет современное, и как, в свою очередь, настоящее влияет на будущее. И среди этих слоев мы живем, ходим, дышим.
То же самое – разум. Он не похож на город в привычном понимании. Он скорее город, построенный общечеловеческим опытом, всем предшествующим, всеми знаниями, накопленными памятью, книгами, вещами.
Но если согласиться, что разум – это город, то он подвержен нападениям, вторжениям сил, буйствующих ночью, когда мы слабы, когда никого нет на дозорной башне.
Понимаешь, Брайони, именно это и происходило. Все, что я делал для твоей защиты, злило его, смущало его беспокойную душу ревностью. Я следил за тобой, но за мной самим тоже велась слежка. Если бы я поступал иначе, если бы немного меньше уделял тебе внимания, если бы я немного больше горевал по нему – я, может быть, и не узнал бы того, что узнал. Я никогда не узнал бы, что наш разум не сильнее разума животных, что он – территория, завоевать и подчинить которую так же просто, как и любую другую.
Только сейчас я понял, что есть способ утешить его душу и утолить его чудовищную жажду. Я верю, что он снова сможет любить тебя, и душа его упокоится с миром, как мы и просили в своих молитвах. Это моя последняя надежда, и это будет последнее, что я сделаю. Я разрушу город своего разума до основания, чтобы на его месте возникло пустое, чистое пространство, в котором ни на миг не задержится ни один мстительный дух.
Идти пришлось далеко, но я не спешил. Я прошел через парк, мимо фонаря Рубена, дошел до реки. Я шел тихим длинным путем, по велосипедным дорожкам, так что меня мало кто видел. Дальше и дальше, в темноте, с пистолетом наперевес. Через Лендал-бридж, через Стрип-лейн. Я чувствовал аромат диких цветов и листьев живой изгороди, слышал жаворонков и понимал, что почти пришел. Какой у вас был план? Вы собирались переночевать там, а потом двигаться на север, к Бенингбро, и утренним поездом уезжать неизвестно куда? Или вы собирались жить в лесу, как охотники времен неолита, вдали от цивилизации?
Мои подозрения усиливались. С чего бы он решил встретиться с тобой непонятно где? Я видел, что он сделал с Джорджем. Я слышал, что он сделал с Элисон Уингфилд. Я очень хорошо знал, на что способен его отец. Может быть, он назначил встречу здесь, чтобы совершить с тобой нечто невообразимое – намного более невообразимое, чему я был свидетелем – и потом удрать, потому что все выглядело бы так, словно двое влюбленных подростков просто удачно сбежали в ночь.
Мой путь преградил лебедь. Я до последнего не замечал его, и вдруг вот он, передо мной, крылья в стороны, угрожающее шипение. Наверное, поблизости пряталась его семья, которую он защищал, но мне показалось, что это одинокая птица, лебедь-разбойник, ищущий наживы, которой с меня не поиметь. Я был в тупике. Справа река. Слева заросли. Лебедь не двигался с места, и мне пришлось, оглядываясь, пробираться через плотный низкий кустарник.
Я вернулся на тропинку и услышал голос позади.
– Папа? Папа. Смотри.
Лебедя не было.
Он бесследно исчез.
На его месте стоял мальчик лет семи, с родимым пятном на щеке. Он тянул ко мне руку.
– Смотри, кто у меня на пальце! Смотри!
Я присел, и он подошел ближе. Уже было совсем темно, но я отчетливо видел блестящего зеленого жучка, ползущего по его пальцу – так же отчетливо, как глаза Рубена. Этот его упрямый взгляд, пытливый, давящий в ожидании ответа.
– Рубен, – сказал я.
– Это листоежка? Я нашел листоежку?
– Рубен? Откуда ты взялся?