Мэтт Хейг – Собственность мистера Кейва (страница 39)

Его голос посуровел.

– Это листоежка?

– Да, – ответил я, и на меня накатило воспоминание. – Правильно «листоед». Листоед.

Он выглядел грустным.

– Я не хотел толкать Брайони в крапиву. Прости меня, папа.

– Ничего, Рубен. С Брайони все хорошо.

Он нахмурился, будто я его обманывал.

– Она ушла.

– Нет, – сказал я.

– Мы ее потеряли. В темноте.

– Нет. Она дома. В безопасности.

– Она стала невидимой. Ее нет.

Я рассердился. Не на Рубена, а на себя, на свои нервы, вызвавшие его призрак.

– Нет, – ответил я. – Это тебя нет.

– А где же я?

Я похлопал себя по голове.

– Вот здесь.

– А где жук?

Я снова похлопал.

– И он здесь. Ты ненастоящий. Ты ненастоящий. А теперь мне пора.

– Папа, не бросай меня, – попросил он. – Не бросай меня, не бросай меня, не бросай…

Галлюцинация начала плакать. Я закрыл глаза и взмолился, чтобы здравый смысл не оставил меня.

– Пожалуйста, не дай мне сойти с ума… – просил я. – Не сейчас.

Я не мог позволить наваждению завладеть мной этой ночью, так что зажмурил глаза и медленно и осторожно протянул руку к кажущемуся лицу. Конечно, я ожидал, что наткнусь на пустоту. Я думал, что пальцы ухватят воздух и я смогу убедиться, что мне все привиделось. Вместо этого меня кто-то резко и очень больно укусил.

Ты помнишь, я и так уже сидел на корточках, так что, когда я отдернул руку, увидев лебедя, оказавшегося на прежнем месте, гравитация взяла верх. Я упал на спину.

Лебедь сразу же сильно забил крыльями и зашипел, как дьявол, а я отчаянно пытался встать на ноги, но не мог. Я валялся в неловкой позе, надо мной стоял лебедь, тянул ко мне шею и бил крыльями по ногам.

Я не мог его остановить.

Я снова попытался встать, но получил такой удар в грудь, что свалился, на этот раз в грязь. Уверен, он убил бы меня, и задним числом мне кажется, что таков и был замысел Божий (или того автора, который придумал мою историю), но я должен был обезопасить тебя, а значит, прожить еще несколько часов. Так что я потянулся к куртке, вытащил пистолет, и пока одна моя рука безрезультатно сражалась с лебединой шеей, другой рукой я выстрелил птице в грудь. После громкого хлопка лебедь в последний раз зашипел, а потом его шея обмякла. Из него текла, почти лилась, кровь, и ее вид меня парализовал. Жизнь ушла из него мгновенно, он пару раз вздрогнул в конвульсиях и повис мешком на моих ногах.

В жуткой панике я оттащил птицу к реке, стараясь, чтобы его кровь больше не попадала на мою одежду. Когда я увидел незаметную мне ранее лебединую семью, мирно спящую в гнезде, я испытал совершенно неописуемый ужас. О, Брайони, что я тогда чувствовал! Невинные, непорочные души этих живых существ. И когда птицу понесло течением прочь, когда она наполовину утонула, меня стошнило прямо в кустах, и я вдыхал холодный воздух, чтобы хоть немного прочистить мозги, но все напрасно. Я знал, что если переживу ту ночь, этот лебедь будет преследовать меня, как альбатрос старого моряка, до конца моих дней.

Там, где заканчиваются заросли, дорожка сужается и переходит в заливной луг. Ангар было отсюда видно, так что я решил не спешить и ждать в кустах.

Стычка с лебедем заняла больше времени, чем мне казалось. Часы показывали десять минут десятого. Денни должен был уже быть на месте. Но я сидел в зарослях черники и чертополоха и ждал его. А потом я почуял какой-то запах. Что-то пахло сильнее цветов. Запах пригоревшей карамели. Со стороны сахарного завода, застилая звезды, тянулся дым. Ночная смена. Они могут услышать выстрел и прибежать до того, как я спрячу тело.

Мимо окна ангара промелькнула тень. Это он. Я узнал его ужасную дутую куртку, которая была на нем, когда вы встречались у башни Клиффорда. Огромный пухлый кокон. Потом он исчез из виду. У меня появились вопросы. Что он там делал, в темноте? Он туда проник незаконно? Он знал хозяина ангара? Что он затевал? Как долго он будет ждать тебя, прежде чем уйти? С какой стороны он выйдет?

Я не видел двери. Она, разумеется, была – наверняка взломанная – но с этой стороны ее не было видно.

Прошу, представь меня там.

Представь меня в кустах. На корточках, в темноте. В лебединой крови и мокрой грязи. Со старинным пистолетом в дрожащей руке. Я хочу, чтобы ты поняла безумную поспешность моих мыслей. Пугающие сомнения, подрывающие мою решимость. Знакомые ощущения в голове, вызванные чужими воспоминаниями.

Я видел его. Видел Денни с другими ребятами, на Ист-Маунт-роуд. Он смотрел на меня.

– Не надо, – сказал он. – Не надо этого делать только из-за Талли.

Мой рот прошептал слова Рубена.

– Я не из-за Талли.

И сам Аарон Талли, смеется, глядя на ребят, и их смех ранит меня так же, как, наверное, ранил Рубена.

И Денни качает головой.

– Ты же убьешься.

Я стряхнул с себя воспоминание. Это неправда, сказал я себе. Такая же, как и остальныегаллюцинации. Этого не было. Денни был так же в ответе за все, как и остальные. Конечно был. Но я все равно чувствовал, как что-то меняется во мне.

Я едва опять не потерял над собой контроль, а эти огоньки в сознании сводили меня с ума, в самый неподходящий момент.

– Соберись, Теренс, – велел я себе. – Будь Теренсом.

Мое имя звучало как пустой звук, словно значило для меня самого не больше, чем для деревьев и трав, но тем не менее в моей голове прояснилось.

Денни хотел тебя обидеть. Несомненно. Однажды он покажет себя в полном, правдивом свете и сделает с тобой то же самое, что сделал с Элисон Уингфилд. Рубен играл с моим сознанием. Он хотел, чтобы Денни обидел тебя. Конечно хотел. Сам Рубен пытался навредить тебе всеми возможными способами после своей смерти. Я погнался за конем и встретил его – вот первый знак. Потом случай с Хиггинсом. Он находил способы пробраться в их сознание так же, как и в мое. Его завистливый дух не мог смириться с тем, что ты еще со мной, так что больше всего хотел, чтобы ты сбежала с этим злодеем.

Надо было действовать быстро, потому что Рубен напирал.

Я встал и пошел по полю.

И пока я шел по этим древним землям, я был не более, чем пустым сосудом. Рубен в любую секунду мог появиться снова и завладеть мной, но его не было. Остался только я, наблюдающий за самим собой, Теренсом с пистолетом в руке, и он шел так, чтобы никто не увидел его из окна.

Теренс прибавил шагу, стараясь не отвлекаться на собственные движения и боль в левой ноге.

Он увидел дверь. Темный деревянный прямоугольник, медленно качающийся у стены ангара. Он замер. Поднял оружие.

Он стоял молча, выжидая, как волк. Он ощущал невысокие деревья и кусты за спиной, неторопливо текущую реку по правую руку. И вот появился мальчик в своей дутой куртке. Силуэт, казавшийся слишком маленьким для такого расстояния между ними, как будто искажалась перспектива.

Видел ли его мальчик? Теренс не знал. Все, что Теренс знал – это пистолет в руке. Он поднял его и выстрелил.

Он промазал. Наверняка промазал. Секунду мальчик стоял неподвижно, не издавая ни звука.

Теренс пошарил в кармане в поисках еще одного патрона, и вдруг мальчик схватился за плечо и упал, а потом закричал. А потом появился еще кто-то, еще один силуэт. Юноша ростом с Денни. Нет, крупнее. Взрослый мужчина присел возле распростертого тела.

В ТЕМНОТЕ ничего нельзя было понять. Теренс, которым я снова стал, запаниковал. Кто был этот мужчина, который потащил Денни в сторону, и я не видел, куда? Я не знал. Нужно было уходить. Тысяча черных мошек облепила меня и злобно зажужжала в уши.

Я услышал еще кое-что. Детский плач, крик, где-то там, за зарослями. Я обернулся и пошел – побежал, прихрамывая и спотыкаясь – на звук, а мошки догоняли меня. За кустами возле деревьев лежали двое скорчившихся младенцев, и один из них плакал. Как всегда, рыдал он, а ты лежала рядом и молчала.

– Ш-ш-ш, – сказал я Рубену. – Ш-ш-ш, прошу тебя.

Я закрыл глаза и рот, чтобы туда не попали мошки, и собрался взять его на руки. Жужжание прекратилось. И плач тоже. Младенцы исчезли.

А потом я отправился домой. Через заросли, по тропинке, чувствуя немой крик каждого дерева, каждого жучка, каждого живого существа вокруг.

ТЫ сейчас сидишь? Ты у Синтии? Я представляю выражение твоего лица так ясно, будто ты рядом, хмуришься, глядя в ноты. Ноты нового для тебя произведения. Глаза расширены. Вздрагиваешь.

Прошу, не бойся. Мне невыносима мысль, что ты можешь бояться еще и меня, даже когда я в могиле.

В могиле.

О, я уже чувствую. Чувствую, как сквозь меня растут незабудки, как Китс чувствовал за несколько дней до своей смерти. Знаешь, так странно. Сидеть здесь, в машине, писать при тусклом освещении, почти ничего не видя. Знать, что завтра меня уже не будет, что я уже ничего не добавлю к этим словам, знать, что я уже ничего не буду знать. Или же ко мне придет другое знание. Как к Рубену.