Мэтт Хейг – Собственность мистера Кейва (страница 35)
– Мам!
Из кухни слышались звуки радио.
– Мам!
Она валялась на диване, словно кто-то ее просто швырнул. Денни потряс ее.
– Мам, просыпайся, просыпайся.
Он заглянул в пакет, из которого шел сладковатый смрад. На ковре тоже было пятно – она не попала в пакет. Две пустых бутылки из-под водки валялись под джинсовой курткой.
– Мам, проснись!
Ее зрачки задвигались под веками, словно вылупляющиеся существа.
Сперва ничего не происходило, только звучало радио.
Потом она рассмеялась с закрытыми глазами, а Денни повернулся ко мне, к Рубену, и сказал: «Извини».
– Велите ему… – я не мог закончить фразу. – Отстань, – прошептал я. – Рубен, уйди.
Мать Денни смотрела на меня расширившимися трезвеющими глазами. Я развернулся и вышел. Хулиганье пинало мяч возле моей машины, я прогнал их и, игнорируя крики и неприличные жесты, уехал прочь.
Я уже был на полпути к больнице, как увидел его, бегущего в сторону дома. Я как раз включил фары, и вот он, сияет, как видение, машет сверкающими от пота конечностями, поднимаясь в гору. Я выехал на тротуар и перегородил ему дорогу.
– Стой, – сказал я, открывая окно. – Надо поговорить. О Брайони.
Он повиновался, упер ладони в бедра и отдышался.
– Что? – сказал он. – Чего вы хотите?
Нужно было говорить быстро и по сути, чтобы не вмешался Рубен. Я все еще чувствовал его, бегающего по зараженному дому моего сознания, ищущего способы погасить свет.
У меня появился новый план. План, рожденный внезапным отчаянным озарением.
– Я дам тебе три тысячи фунтов, – сказал я Денни. – Три тысячи фунтов, чтобы ты оставил ее в покое.
Он смотрел на меня растерянным взглядом.
– Что?
Я повторил, чувствуя, как в голове начинается покалывание.
– Три. Тысячи. Фунтов. И ты больше никогда ее не увидишь. Я могу отдать тебе деньги хоть завтра.
Он провел рукой по влажным черным волосам.
– Вы серьезно?
– Да, – ответил я, – я серьезно. Я был серьезен, как бетонная плита, на которой он стоял. Я бы заплатил и вдвое больше. Я бы продал весь магазин вместе с товаром. Я бы продал собственные почки, лишь бы он оставил тебя в покое.
– Вы же не понимаете, да? – сказал он, с недоверием качая головой.
– Чего не понимаю?
– Я люблю ее. Люблю ее больше всего на свете.
Рубен уходил. Не было ни боли, ни покалывания в затылке. Наступила ясность. Моя ярость была чистой. Моей собственной.
– Я все о тебе знаю, Денни Харт. Я знаю все о твоем отце. Я знаю о несчастной девочке, жизнь которой ты разрушил. Я знаю всю эту дрянь. Я требую, чтобы ты держался подальше от Брайони. Чтобы ты взял деньги и убрался.
Он все еще качал головой и повторял свои страшные слова.
– Я люблю ее, а она любит меня, вам ясно?
Мимо прошла женщина в непромокаемой куртке, ее тащил за собой игривый спрингер-спаниель. «Нет, Барни, фу!» – сказала она, когда пес потянулся носом к соленой коже Денни.
– Ты не любишь ее, – сказал я, когда собачница ушла. – Ты понятия не имеешь, что такое любовь. Любовь – это благословение ума, а не влечение плоти. Сколько тебе лет?
– Пятнадцать.
– Именно. Пятнадцать. Через месяц ты забудешь и думать о ней. Справишься. Она впечатлительная девочка. Она потеряла брата, и ищет, чем… кем заполнить эту пустоту. Ты просто попался ей на пути и занял какое-то место. Но она переживет, даже если не переживешь ты. Она скоро бросит тебя. Так что лучше соглашайся на мое предложение.
Он нахмурился, сморщив брови, нос, рот, словно собирал войска в одной точке. Я вдруг подумал, что сейчас он вытащит меня из машины через окно и изобьет.
– Рубен был прав насчет вас, – сказал он.
– Что? – спросил я. – Что ты сказал? Как ты смеешь втягивать в это Рубена? Если бы не ты, Рубен был бы сейчас жив, а ты ползал бы по канавам Британии и искал шест, достаточно длинный, чтобы Брайони могла тебя им коснуться. Ты разрушил его жизнь, и я не позволю тебе разрушить и ее жизнь тоже. Посмотри на себя. Ты посмотри на себя. Только взгляни.
Он посмотрел на свою пропитавшуюся потом футболку, на свое тело, к которому та прилипла. На его примитивном лице промелькнула тень сомнения. Хотя бы на миг он понял, что я прав. Он знал, что ему до тебя как до Луны. Он знал, что достоин тебя не больше, чем ворона достойна сорвать звезду с неба.
Но этот миг прошел.
– Вы не понимаете. Я люблю ее. Мы созданы друг для друга.
– Что за дешевая…
И вдруг опять это помутнение, с тем самым покалыванием, иголочками, мушками, словно я вот-вот провалюсь в никуда. Рубен вернулся, став сильнее, и пытался отключить меня.
Денни не знал, что происходит, поэтому продолжал нести свой бред.
– Я позабочусь о ней. Закончу школу и пойду работать. Она будет счастлива со мной. Я знаю. Я все продумал. Я могу…
– Нет, – сказал я, сопротивляясь и Рубену, и словам Денни. – Нет. Хватит. Хватит. Прекрати. Ты отстанешь от нее. Ты возьмешь деньги и забудешь о ней, иначе я заставлю тебя забыть. Вот мое предложение. Ты меня понял, ты, безграмотный…
Денни тряхнул головой и побежал прочь, а с ним от меня удалялась и дорога. Тьма давила, все остальное отступало. Я старался сдержать ее, стряхнуть, а мальчик убегал все дальше и дальше.
– Я могу! – крикнул я ему, пока он взбирался на холм. – Я могу заставить тебя бросить ее! Это легко! Вот увидишь. Она узнает, кто ты такой, Деннис Харт!
Домой мы ехали тем же путем. Привычное величие пейзажа, казалось, внезапно исчезло, словно это была копия, кинематографические декорации. Ты сидела сзади, как часто в последнее время, и смотрела на тротуар, где всего полчаса назад пробежал Денни.
Я рассказал тебе – медленно, внятно, делая паузы – правду, которую узнал тем вечером. Разумеется, я не объяснил, откуда у меня такие данные, потому что тебе было не обязательно об этом знать. Но то, что знать следовало, я сообщил. Кто он такой. Из какой он семьи. О том, как гнилое яблоко падает недалеко от гнилой яблони. О сверлящем взгляде его отца, который мучил меня в ночных кошмарах вот уже пятнадцать лет.
– Ты понимаешь меня? Ты слышишь, что я говорю? Эндрю Харт – это человек, который убил твою маму. Неужели нужно рассказать тебе еще что-нибудь об этом мальчике, чтобы ты все поняла?
Ты молчала. Смотрела в одну точку, а по твоему лицу пробегали тени. Не моргала. Не хмурилась. Твои мысли были для меня зарытой в землю книгой, и я не знал, как ее откопать.
Мы вернулись домой.
Ты ушла наверх.
Ты что-то печатала на компьютере, который вообще не стоило покупать, а я так и стоял посреди гостиной, в этой внезапной пустоте, которую разделяла со мной только старая мебель и твой улыбающийся портрет на стене. Я так хотел, чтобы о мои ноги терся кот. Я так хотел слышать твою виолончель. Я так хотел видеть Рубена – настоящего, живого Рубена, развалившегося на диване. Я так хотел, чтобы твоя мама сказала мне – все будет хорошо. Я просто стоял и мечтал о тысяче разных вещей, которые уже не мог вернуть, и вдруг комната покачнулась, а момент, подобно воспоминанию, просто угас.
Весь вечер я слушал. Весь вечер я просидел с этой чертовой штукой возле уха, ожидая, когда же ты ему позвонишь. Ты не звонила. Ты не позвонила даже Имоджен, как делала каждый раз, когда я бесил тебя. Ты вообще ни слова не произнесла. Нет, одно произнесла – «Господи». Единственное слово, которое у нас остается, когда все остальные заканчиваются.
Я не слышал ничего, кроме твоего раздраженного дыхания, и в конце концов устал. Я улегся на кровать, положил динамик рядом на подушку, и глаза мои начали слипаться.
– Папа?
Голос, самый тихий из всех, которые я слышал, раздавался из динамика. Он произнес что-то еще, но я толком не разобрал. Впусти? Спаси? Отпусти?