Мервин Пик – Титус Гроун (страница 73)
Подойдя к воде, Кида опустила голову и стала рассматривать свое отражение. На нее глядело чужое лицо. Больше всего Киду удивило отсутствие на лице печали и усталости от жизни – это характерное выражение, по которому сразу узнаешь обитателя предместья. И глаза были не такие, как обычно – слишком живые и блестящие. И это несмотря на последние злоключения! Молодая женщина медленно приложила руку к сердцу и закричала во весь голос:
– Все, все прошло! Единственная надежда – ребенок. Все остальное уже никогда не придет! Никогда!
Кида посмотрела вверх – в небе плавно парила хищная птица. Сердце гулко колотилось в груди, из глаз текли слезы, а душа продолжала повторять: «Все прошло, все прошло…»
Сбоку послышался шорох. Кида резко повернулась и увидела хозяина хижины. Не говоря ни слова, старик взял ее за руку и повел в дом.
В душе Киды творилось что-то невообразимое: то и дело мелькали сценки из прожитой жизни, причем в них не было строгой последовательности: часто более поздние моменты сменялись полузабытыми отрывками из детства. Мелькали лица, знакомые и незнакомые: соседей по предместью сменяли Флей, госпожа Слэгг, потом вспомнились Брейгон и почему-то Фуксия, после юной герцогини она видела потрясающе выразительное лицо Рантеля, рядом с которым дружески скалил сахарно-белые зубы Альфред Прунскваллер. Все смешалось в этом мире.
Неожиданно губы ощутили нечто холодное. Кида поняла, что это края чашки. Ей предлагают выпить. Что там? А, да какая разница!
– Отец! – вскричала Кида.
Хозяин хижины осторожно подтолкнул ее в сторону кровати.
– Во мне плачет птица, – пожаловалась женщина.
– Отчего она плачет?
– По-моему, от радости. Птица счастлива за меня, потому что скоро все должно закончиться. Я снова почувствую себя легко. Я все отдам за то, чтобы почувствовать себя налегке…
– А что ты собираешься делать?
Кида легла на кровать и задумчиво посмотрела на камышовый потолок, а потом пробормотала: «Чему быть, того не миновать… Веревкой? Или в воду? А может, просто ножом? Да, ножом сподручнее…»
ПРОЩАНИЕ
Кида приходила в себя долго, но все когда-нибудь заканчивается, так и она почувствовала, как силы вновь наполнили ее тело. В один из тихих ясных дней хозяин усадил женщину на лошадь, сам сел на другую и повез Киду в предместье. Кида ничего не рассказывала ему о себе, но хозяин прекрасно знал, кто его постоялица – многие ночи подряд Кида бредила во сне, называя имена, события, даты…
Теперь они не спеша ехали рядом. Изредка старик украдкой посматривал в сторону Киды, и тогда они перебрасывались парой слов. Кида уже знала, как хозяин лечил ее, как накладывал каждые две минуты холодный лист водяной лилии на лоб, как она бредила несколько суток подряд. Горячка прошла очень нескоро; когда Кида поднялась на ноги, ей показалось, что она не ходила целую вечность. Ноги начинали дрожать и ныть после десятка шагов, но женщина постепенно увеличивала дальность и продолжительность прогулок, так что вскоре была на ногах в прямом смысле слова.
Кида почти не разговаривала с хозяином – их взаимоотношения были очень странными. Они не разговаривали, но прекрасно понимали друг друга. Кида хлопотала по дому, занимаясь рукоделием, старик возился со скотиной, колол дрова – в общем, времени на разговоры было немного.
Молодая женщина инстинктивно поняла, что гостеприимный хозяин решил отправить ее обратно в предместье – старик ни слова не сказал о своем решении.
В последний день, возвращаясь с пешей прогулки, Кида отважилась спросить старика, указав на торчащий за лесом утес, похожий на указательный палец руки:
– Отец, скажи, что означает вон тот камень? Мне кажется, что он выглядит как-то зловеще.
– Дочка, если ты угадала в утесе что-то недоброе, то он предвещает твою скорую смерть. Я не вижу в нем ничего ужасного. Когда-то давно камень означал для меня великую любовь. Впрочем, со временем все меняется…
– Но я ничего не боюсь, – возразила Кида.
Тем временем оба начали спускаться по крутому косогору к хижине. Темнота уже покрыла землю, когда они переступили порог дома. Кида молча зажгла масляную лампу, старик сел за стол. Глядя на хозяина, она снова повторила:
– Нет, мне не страшно. В конце концов, каждый волен сам выбирать свою судьбу.
Старик резко поднял голову и посмотрел Киде в глаза. Затем сконфуженно пробормотал:
– Если это действительно случится, ребенок должен жить у меня.
– Все из-за моих соседей по предместью, – сказала Кида, – все из-за них. Случилось так, что по моей вине погибли двое молодых мужчин. Теперь я возвращаюсь назад и несу под сердцем их кровь… Ребенок будет считаться незаконным. Меня станут отторгать от общины… Но я… Моя птичка все еще поет… Думаю, что истинную награду я смогу обрести только на кладбище для отверженных. Такая награда мне теперь по душе – покой и тишина, которые будут длиться вечно и которые никто не сумеет нарушить.
Лампа задрожала в руках хозяина, но в последний момент он сумел совладать с собой:
– Тебе недолго осталось казниться. Еще несколько дней – и отправляйся. Я не стану удерживать тебя.
– Проводишь меня до полдороги, – решила Кида, – только вот что, отец, насчет лошади… Как мне вернуть ее обратно?
– Отпустишь ее, – последовал ответ, – и она сама отыщет дорогу домой.
Женщина встала из-за стола и прошлась по комнате. За окном снова выл ветер, а она упорно повторяла: «Ничего, скоро, скоро, осталось совсем немного…»
Старик сдержал слово – прошло пять дней, как он заседлал для Киды каурую кобылу, приторочил к седлу две переметных сумы с провизией. Он проводил ее до половины дороги. Предместье лежало к северу от хижины. Перед расставанием старик в нескольких словах объяснил молодой женщине, как ей не сбиться с пути.
«Зло и пагуба больше не постигнут тебя, – сказал хозяин хижины на прощание, – потому что они вволю терзали тебя. Ты поступишь, как решила. Выносишь под сердцем ребенка, а потом сделаешь последний шаг в жизни».
Развернувшись, старик поскакал обратно. Несколько мгновений Кида смотрела ему вслед, а потом, пришпорив кобылу, направилась на север, где у подножия величественного Горменгаста распласталось предместье…
РАНО ПОУТРУ
Пришла и отзвенела ручьями весна, наступило лето.
Настал день, на который был назначен торжественный завтрак в честь самого молодого представителя семьи Гроун – юного Титуса. День был выбран не случайно – он совпал с годовым юбилеем мальчика. Церемонию решено было провести в трапезной зале. Столы и скамьи, на которых обедали слуги, были частично вынесены в коридор, частично сдвинуты к стенам, чтобы освободить место для почетных гостей. Расписанный резвящимися херувимчиками зал давно не видел такой суматохи: слуги расставляли принесенные из кладовых дубовые столы и стулья, стелили скатерти, дворовые мальчишки натирали мелом серебряную посуду с вензелями Гроунов – нынешних и уже ушедших в мир иной, служанки пересчитывали салфетки и точили ножи. Но сегодня трапезная зала пуста – приготовления закончены, обитатели Горменгаста набираются сил перед торжественным событием. С утра на улице льет дождь – не то, чтобы очень сильный, но небо от этого светлее не становится. Кажется, будто даже нарисованные на потолке амуры и купидоны только и ищут подходящие облачка, на которые можно было бы лечь и уснуть. Все устали и ждут…
Свелтер, в последний раз осмотрев накрытые для торжества столы, возвратился на кухню. Шеф-повар искренне доволен своей работой, его толстые губы то и дело расплываются в полуухмылке. Остается еще два часа на устранение недоделок, если таковые обнаружатся…
Свелтер в напряжении расхаживал по кухне, заглядывая во все уголки. Проверив, плотно ли закупорены банки с крупами, он решил наведаться в помещение для жарки. Встав у закрытой двери, шеф-повар прислушался. Ему очень хотелось услышать голос хоть одного из поварят – тогда разбирательство и наказание неминуемы, поскольку перед уходом Свелтер распорядился переодеться в чистые халаты, выстроиться в два ряда и соблюдать полную тишину.
По торжественному случаю главный стряпчий Горменгаста облачился в белый шелковый халат и водрузил на голову пышный колпак, накрахмаленный до жесткости железного ведра. Не услышав голосов подчиненных, Свелтер тихонечко приоткрыл дверь и заглянул в образовавшуюся щель. Тут колпак, коснувшись створки двери, предательски заскрипел. Окинув оценивающим взглядом представившуюся картину, шеф повар, к своей досаде, не обнаружил ничего подозрительного. Поварята стоят на указанных местах, как вкопанные. И тут… что такое? – в самом конце первой шеренги двое мальчиков что-то возбужденно нашептывали друг другу. Свелтер принял охотничью стойку. Словно почувствовав присутствие грозного начальника, поварята разом прекратили шепот и погрозили друг другу кулаками. Но все равно – непослушание налицо! Свелтер потер ладони и облизал пересохшие губы. Кто там? Кажется, их зовут Флайкрейк и Ренпеч. Ну что же, тем лучше – не придется придираться к не повинным ни в чем поварятам. Виновные найдены, а что еще нужно для поддержания хорошего настроения?
Мощным пинком Свелтер распахивает дверь и врывается в помещение. Шеренги поварят в страхе замирают.
Делая страшные глаза, повелитель кухни медленно вышагивает вдоль дрожащих мальчиков, пристально глядя каждому в лицо. Наконец он останавливается возле провинившихся.