Мерлин Маркелл – Никта (страница 50)

— Может, те из некролога и правда были, — возразил Максим. — А остальные — фантазия. Ты неопытна, ты не умеешь различать лево и право…

— Так что насчет Оникса? Он тоже фантазирует, раз я видела не все, о чем он говорит?

Максим не ответил.

— А то, что все вокруг в этом другом видении мне кажется будто бы сотканным из кошмара, это почему?

— Свидетельство того, что все сущее — порождение черного Бога.

— Во всех религиях Бог справедливый и светлый, даже если строгий, а у вас вдруг черный?

— Идея о добром Боге — наносное, придуманное. Популяризация: первый век нашей эры, проповедник Иисус Помазанник. Цивилизованному миру на тот момент было уже несколько тысяч лет, рано или поздно кто-то должен был придумать и доброго бога.

— Он не первый заговорил об этом.

— Несколько проповедников-сектантов не в счет.

— Иудеи?

— Яхве — довольно жестокий тип, если ты почитаешь Ветхий Завет.

— Зороастры? Кришнаиты?

— Ну… тоже поздние придумки.

— И какое же время для тебя не позднее?

— «Энума элиш ла набу шамаму, шаплиш амматум шума, ла закрат».

— Это страшное и ужасное проклятие? — улыбнулась Катрин.

— «Когда не было имени у неба в вышине, когда земля никак не звалась…». Это не заклинание, это первая Библия человечества. Междуречье. Более четырех тысяч лет назад.

— И, к чему это?

— Если бы твой кругозор был чуть шире, чем сейчас, возможно, ты бы знала, о чем в «Энума Элиш» говорится дальше.

— Мне загуглить?

— Не нужно. Мир был порожден Тиамат, пучиной, безбрежным хаосом. Тиамат — это чудовище.

— И еще группа такая есть, метал играют, — вставила Катрин. Максим посмотрел на нее так сурово, что девушка смущенно умолкла.

— Тиамат — это… Как бы тебе описать…

«Это одно из моих имен», — почему-то подумала Катрин, но вслух спросила:

— Богиня?

— Скорее дракон, гидра, горгулия, если ее персонифицировать. Это не значит, что дракон летал в пустоте. Тиамат — это стихия, первоначало, породившее и материю, и прочие божественные силы в нашем мире. Один из ее детей, Мардук, убил Тиамат и занял место первого лица в пантеоне. Мардук и есть истинная версия твоих Яхве, Ормузда, Кришны и прочих. Да, он занял трон, но это не делает его первым. Он все равно второй. И Тиамат… ее убили, но это не значит, что она исчезла. Все сущее соткано из материи Тиамат. Даже сам Мардук. Вот тебе и ответ, почему прозревший медиум видит «кошмар».

— Пф-ф, лично я думаю, что каждый в этом альтернативном зрении видит то, что выдает ему собственная психика. Черные очки — неуравновешенным людям с кучей тараканов в голове типа Оникса… ну или меня. Какие-нибудь радужные или прозрачные — буддийскому монаху с Гималаев. Шумеры — это конечно круто и старинно, но это же не значит, что их мифы — наша истинная Библия. Если завтра археологи найдут древнюю табличку, в которой сказано, что кроманьонцы верили в божественную жопу мамонта, мы должны опять перестроиться и называть мамонтизм истинной религией?

— Ай! Иди ты к своим кроманьонцам! Раз самая умная, зачем спрашиваешь у меня?

— Так ты тоже умный, мне интересно обменяться с тобой мнениями… — стушевалась Катрин, опасаясь, что Максим опять начнет прогонять ее из палаты. — Вот почему ты веришь именно в Тиамат, а не в какого-нибудь Аримана или Сатану с рогами?

— Тиамат — это не конкретное существо, это образ, название хаоса. И нельзя сказать, что я в него «верю». Верить можно в то, что приснившаяся луна — это к свадьбе, как твои бывшие клиентки, например… Их вера не меняет того, что луна во сне — это просто луна. Так что я не «верю в Тиамат». Я знаю, что в начале был хаос, с точки зрения сознания современного обывателя вроде тебя и меня — мрачный и недобрый, все время меняющийся и оттого еще более пугающий. Я сказал, что Тиамат — дракон, но это не дракон, это архетип, для которого я использовал близкое нашей культуре, твоей и моей, понятие «дракона». Твой Оникс вообще называл ее греческим именем, Никта. Его дело, может, нравится ему греческая мифология. Никта — тоже праматерь кошмаров и страхов… Как я раньше не понял? «Никта» по-французски «Никс»… Никс-Оникс.

— Я видела Никту на картине, симпатичная женщина.

— Каждый использует понятийный аппарат своей культуры.

— Почему ты тогда используешь шумерскую мифологию?

— А я непредвзят. Взял ее как первоисточник. А может, драконогидра Тиамат напоминает мне славянского Змея-Горыныча, и я сам себе не отдаю в этом отчет. Никта — богиня Ночи, дочь Хаоса. Ее имя недостаточно отражает мрак и силу того Нечто, о котором идет речь. Поэтому я предпочитаю звать ее иначе. На мой взгляд, в мифологической Тиамат куда больше мощи, чем в Никте.

— Тиамат — один из ликов Дьявола?

— Не совсем так. С Дьяволом, точнее с подвластными ему бесами, можно договориться, можно заключить контракт. С Хаосом нельзя договориться. Нам ему нечего предложить, ему ничего не нужно. Хотя дьявольщина явно берет истоки из той же силы, то есть Хаоса.

Максим вспомнил, как четыре года назад вместе с остальными магами пытался открыть врата в Хаос. Они не собирались с ним договариваться, только подчинить его. Это стало бы поворотной вехой в истории бытия… Как самонадеянно.

— Когда ты даешь существу или явлению какое-то имя, ты его ограничиваешь, — сказал он наконец.

— То есть, я могу назвать эту силу розовым зайчиком, чтобы ограничить ее ужасность?

— Что за глупость! Ты ограничиваешь не саму силу, а свое восприятие ее.

— Ну, ограниченность ума мне не грозит, у меня же нет привычки проецировать себя на все, что встречаю, — ответила Катрин. На это Максим расхохотался так, что боль почти скрутила его в узел, да гипс помешал.

— Раз тебе не нравится называть эту силу Никтой, я буду звать ее именно так, — сказала Катрин насмешливо. — Она будет для меня прелестной дамой в черном, а не чудовищем. Если честно, когда ты говорил об убийстве чудовища, я представляла Георгия Победоносца со змеей, как на копейке.

— Но, обрати внимание, когда ты пытаешься привязаться к конкретным образам, в тебе начинает бушевать скептицизм. Мол, как это так, драконы и змеи, что за сказки! А Тиамат — это Ид, подсознание, а Мардук — это Эго, сознание, верхушка айсберга. У человека есть множество субличностей, ролей — это другие «боги пантеона», отражения Эго. Когда ребенок достигает той стадии развития, когда начинает различать области реального и нереального — Мардук думает, что победил Тиамат, и ошибается.

— То есть, Тиамат в твоей интерпретации — это бессознательное с его кошмарами?

— Это все, что человек привык вытеснять из сознания: ночные кошмары, природную жестокость, тьму и кровь, смерть и мортидо. Тиамат — это бессознательное всего человечества.

По спине Катрин пробежал мороз. Все, сказанное Максимом, смешалось. Время от времени ей казалось, что Максим слишком сильно ударился головой при падении — тогда она могла как-то увязать между собой образ философа в больничной койке с образом того дельца, с которым жила все эти годы. Но, внутренний голос шептал, что ей придется признать правоту Максима. Уж слишком складно он говорил.

— А призраки? А ожившие статуи? — спросила она.

— Это тоже область Хаоса — допустить, что призраки реально существуют, или что статуи могут ходить и разговаривать…

— Ты сам говорил, что сумасшедший может допускать, что угодно, но реальностью его фантазии оттого не станут.

— Если бы этот сумасшедший имел достаточное количество внутренних сил, его фантазия могла бы воплотиться в реальность. Тогда бы мы называли его не сумасшедшим, а магом. Медиум смотрит и слушает Тиамат, а маг влияет на мир Мардука с ее помощью. Инь-ян. Обычно в человеке есть обе стороны, но одна превалирует.

— Почему бы не нафантазировать чего-то хорошего? Счастья для всех и каждому? Райские сады с пальмами и колибри?

— Не получится. Тиамат — это не рай, это пустыня с ураганами, где законы физики забывают, что когда-то существовали. Маг может убить, но не воскресить. Максимальное добро, которое он может обеспечить — это обезопасить свое собственное существование, оградить себя от чужих проявлений Тиамат.

Они помолчали.

— Пусть так… Еще такой вопрос: как становятся этими самыми медиумами и магами?

— Обычно это врожденное, реже достигается многолетней тренировкой восприятия.

— Что-то я не помню ни великих детских прозрений, ни того, как потратила годы на тренировки… Ты знаешь что-то еще, я вижу по глазам! Говори!

— Есть традиция, в которой посвящают адепта через совокупление. Но если бы я провел тебе такое посвящение, я бы его запомнил, как думаешь?

— Ты намекаешь, что я тебе изменила?!

— Я не намекаю, я говорю прямо. Больше методов не существует.

В ответ Катрин опять щелкнула его по носу.

— Давай, придумай, что бы это еще могло быть.

— Если ты готова поклясться, что не изменяла, тогда я не знаю! Буду считать, что он сместил тебе точку сборки.

— Чего сместил?..

— Ничего, дурацкий термин. Не люблю его. Опопсел и стал предметом для нью-эйджевых манипуляций.

— Ой-ой, не нравится ему нью-эйдж. А ты у нас кто, чтобы судить, тоже медиум? — спросила она.