Мерлин Маркелл – Никта (страница 52)

Статуя разинула пасть, непомерно большую в сравнении с тем, какой она казалась, будучи закрытой, и поглотила голову жертвы, потрясая обмякшим в руках (в лапах?) телом, чтобы оторвать лакомый кусок от шеи. Брызнула кровь, запятнав одежду ближайших членов паствы. Никто даже не шевельнулся. Статуя жевала голову, будто бескостный кусок мяса, довольно щуря глаза. Тут Мари начала слышать — не ушами, а напрямую мозгом, она слышала утробное урчание Нерона и бодрый хруст черепушки, перемалываемой его челюстями. Запах крови ударил ей в нос — и в то же время, будто бы улавливаемый не ноздрями, этот запах полностью перекрыл душные мускус и сандал. Мари смотрела на Нерона прямым взглядом и не осознавала, что теперь воспринимает его с величайшей четкостью, различая каждую чешуинку на его коже, все еще глиняной, но мокрой от крови, и оттого похожей на обычную чешую рептилии.

Она вошла в то самое состояние медиума.

Нерон заметил, что Мари не сводит с него глаз и, довольный, что обрел зрителя, принялся позировать с безголовым телом в руках.

«Сейчас я закричу», — подумала она. — «Моя любовь никогда не простит меня, но я закричу».

Все же она молчала, пока Нерону не надоело сидеть вместе с ними, и он сбежал, распахнув окно. Свежий воздух ворвался на чердак спасительным вихрем.

— Вы будете моими резцами, — говорил пастве Оникс, когда Мари снова смогла сосредоточиться на происходящем. — Не могу ждать, когда вы поможете мне вырезать из глыбы бытия новые, прекрасные формы! Подходите по одному, мои верные соратники.

Оникс забрался на ящик, и студентики выстроились в ряд перед ним. Скульптор прикасался к плечу каждого, приговаривая с торжественным выражением лица: «Ты узришь!»

На пятом или шестом «узришь» он вдруг поморщился и потер лоб рукой.

— Остальным придется потерпеть, друзья мои. Я бы хотел поделиться своим даром со всеми вами… Но вы должны доказать свою лояльность. Все-таки с силой приходит огромная ответственность. — А те, кого я сегодня отметил отдельно, завтра посетите меня снова… Нужна аудиенция, чтобы завершить процесс передачи прозрения.

«Он просто устал», — неожиданно для себя поняла Мари.

Затем Оникс дал пастве то же задание, что поручил недавно той русской девке. Неужели он все-таки серьезно хочет, чтобы кто-то кого-то лишал жизни?

— А где Ив? — неожиданно спросил новоявленный «узривший», тыча пальцем в кровавое пятно на полу.

— Никта забрала свою жертву, — развел руками Оникс и буквально вытолкал гостей за порог, пока они не успели сообразить, что он имеет в виду.

— Что ты сделал с ними? — спросила Мари, изобразив его жест с прикосновением.

— Сделал такими же, как я. Видящими истину. Но, завтра будет нужно завершить начатое, так что я попрошу тебя погулять или пройтись по магазинам. Зато потом апостолы поделятся с кем-то еще, а те вторые — с третьими… и так, по цепочке, узрит весь мир.

— И как же ты будешь завершать начатое, пока я глазею на витрины?

— Волевым намерением. Не удивляйся. Ты даже не представляешь, на что способна сила искреннего намерения. И дело тут не в волшебных словах или движениях, которые я воспроизвожу… Сила воли в чистом виде.

— Если это так просто, как ты говоришь, почему ты до сих пор не поделился даром со мной? — обиженно произнесла Мари.

— Ты не готова. Истинное зрение требует большой внутренней силы, иначе ты не выдержишь.

— Значит, у твоих студентиков есть силы, а у меня нет? Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда. Я уверен, что половина из них перемрут от ужаса еще до конца недели, не перенеся настоящего облика бытия. Самые стойкие останутся, они и станут апостолами. А тобой я не могу рисковать, Мари.

При этих словах в ее груди разлилось тепло, как после выпитого в холодный зимний день пряного глинтвейна.

— А… вот как. Прости, что говорила с тобой в таком тоне, — сказала она, схватив его руки своими. — Но… но мне кажется, я сама приобрела этот секретный взгляд, просто находясь с тобою рядом.

— Быть такого не может.

— Я увидела Нерона очень четко, не так, как раньше. И как он схватил того человека в заднем ряду. Это и есть то самое истинное зрение? Воистину ужасно, как ты и говорил.

— Хм… Да, это оно, хотя я не совсем понимаю, как, ведь я не передавал тебе…

— Дорогой, я взаправду увидела зло, про которое ты постоянно говоришь, что его полно в нашем мире… но это зло исходило от твоей статуи, — конец фразы Мари произнесла уже шепотом, не дай бог, Нерон услышит. — Разве не должны апостолы убить ее в первую очередь? Или я чего-то не понимаю? Объясни мне, я хочу понять!

— Да, Нерон и другие статуи — скорее воплощение зла, нежели добра, — ответил Оникс, подумав. — Но он — необходимое малое зло, которое поможет нам уничтожить зло большое. Нам нужен инструмент для преображения мира. Если Нерон сожрет двадцать злодеев и одного праведника, результат все равно лучше, чем если бы двадцать злодеев продолжали жить и грешить. Не так ли?

— Мне кажется, математика плохо применима для этических вопросов…

— Отлично применима, если в итоге получается то, что нужно!

Мари вдруг осмелела.

— А что тебе нужно? Террор? Чтобы тебя все боялись, чтобы люди не могли выйти на улицу?

— Когда они поймут, что наш гнев направлен только на злодеев, они опять выйдут на улицы.

— Так значит, тот абстрактный праведник, сожранный двадцать первым, все-таки тоже злодей? Как тот студент Ив?

— Да они все не без чернины в душе! — разозлился Оникс. — Ты думаешь, я их не вижу насквозь? Если ты прозрела, почему ты не увидела этого?

— Я без всякого особого зрения знаю, что они не белые и пушистые. Но и не Чарли Мэнсоны. А ты начал грести всех под одну гребенку, и маньяков, и студентов, у которых главный грешок — то, что они пару раз побаловались травкой сто лет назад. А помнишь дворника, которого нашли мертвым? Его тоже убила твоя статуя? Он-то в чем был виноват?

Оникс демонстративно закрыл лицо ладонью.

— Мари, тебе объяснять мою идею — как ребенку интегралы. Ничего не понимаешь, и уверяешь, что и без них живется хорошо.

— Опять эта математика…

— Если ты решила уничтожить дело моей жизни только потому, что желаешь мне зла, лучше скажи прямо.

— Нет же! Я желаю тебе самого лучшего!

— Так зачем ты пытаешься убить мою волю к действию?

— Я лишь хочу помочь направить твое действие в нужное русло…

— Оно уже в потоке вселенной, летит по волнам судьбы, и сама карма дует ему в парус попутным ветром! — провозгласил Оникс и добавил, уже мягче: — Все будет хорошо, Мари. Перемены всегда немного пугают. Но я тебе обещаю, что они — к лучшему.

Больше всего на свете Мари хотела объясниться так, чтобы Оникс отказался от своей идеи и заставил свои скульптуры снова стать глиняными истуканами, которые не бегают, не летают, не пожирают людей. И в то же время она боялась, что если попытается продолжить разговор, Оникс разуверится в ее преданности.

Она прокляла тот час, в который не позволила мужу разбить все статуи. Теперь Мари поняла, почему он хотел это сделать, и пришла в отчаяние.

— Я знаю, что в конце концов ты сделаешь все, как надо, — сказала она. — Хочу уберечь тебя от некоторых ошибок. Вот и все.

— Мари, Мари!

Оникс приобнял ее за плечи, и Мари испугалась, что он снова плотски возжелал ее; мысль об этом была страшнее, чем образ статуи с безголовым телом. К счастью, их телесный контакт длился не более двух секунд, после чего Оникс мгновенно забыл о ней, схватил пальто и убежал на улицу. Он теперь частенько уходил из дома и пропадал по многу часов. Мари скучала по старому доброму Ониксу, которого всегда можно было найти на том месте, где она оставила его.

— Как? Вы же говорили, что худшее позади, — проговорила Катрин дрожащим голосом. На ее лбу проступил пот, а рука, держащая мобильник, онемела.

— Мы сделали такой вывод на основании клинической картины. Но, видимо, мы ошибались. Простите.

Катрин нажала «отбой». Еще одно сбывшееся желание, которому следовало оставаться непроизнесенным даже в мыслях. Она так сильно не хотела ухаживать за больным мужем, что небеса услышали ее и услужливо сделали вдовой. Она не могла более ни о чем думать, и сделала единственное, на что у нее хватало сил — легла на кровать гостиничного номера лицом вниз, и пролежала так четверть часа.

— Как ты дышишь в такой позе? — спросил ее мужской голос.

— Заткнись, привидение! Как ты надоел! Я хочу побыть одна!

— Разве я привидение?

Катрин поднялась с постели, готовая швырнуть в призрака первым попавшимся предметом, которым оказался диктофон Максима; но говорившим действительно оказался не Рауль.

Перед ней зависла, будто полулежа на невидимом облаке, ожившая греческая статуя во всей своей бесстыдной наготе, которой не помогал шлем с крылышками по бокам. Зачем здесь этот грек? Не предвещает ли его появление новый виток кошмара?

Дз-з-з-з-з-з!!!

Это виброзвонок. Катрин вскочила с постели и схватила мобильник. На экране — незнакомый номер. Вокруг нее — все та же гостиничная комната: бледно-зеленые обои в ромбик, тумба с брошенной на нее курткой, рядом сумка.

— Алло?

Звонил доктор, чтобы рассказать о скоропостижной кончине Максима. Это она уже слышала.

— Я знаю, — ответила она. Видимо, недостаточно убитым горем голосом, раз доктор рьяно принялся ее утешать, в отличие от предыдущего раза. Определенно, он решил, что у жены пациента шок от столь ужасного известия. Катрин еле убедила доктора, что ей не нужна помощь.