Мерлин Маркелл – Никта (страница 48)

— Посадочный талон у вас тоже никто проверять? — продолжал допрос суровый русский. — И вы надеяться, что наши работники такие же плохой, как ваши.

— Я был уверен, что Санкт-Петербург — это где-то на территории Шенгена, — сказал Стефан. — Почему меня не проверили при вылете, я не знаю.

— Вы врать. Вы сесть нужный самолет в Санкт-Петербург, и ваш билет в Санкт-Петербург.

— Я ж думал, что лечу в какую-нибудь Швецию! Как вообще город с названием «Saint-Pétersbourg» мог оказаться в России?! Это же не Водкинск и не Матрешинск какой-нибудь.

— Санкт-Петербург — великий российский город, как можно этого не знать?

— Я знаю только два русских города — Москва и Сочи, — ответил Стефан, обиженный на то, что весь мир считает, будто бы он обязан выучить глобус наизусть. И добавил, испуганный, будто бы его в чем-то уличили: — Сочи — из-за олимпиады…

Если пограничник и лелеял до этого желание деликатно потребовать взятку, то после такого кощунства он принял твердое решение выдворить тупого лягушкоеда обратно в его Лягушкоедию. Хотя, когда пограничник мысленно спросил себя, сколько французских городов он может вспомнить, то, к собственному сожалению, смог назвать один Париж.

Через пять часов злой Стефан с туристической брошюркой о Санкт-Петербурге в руках уже возвращался в культурную столицу мира, и что самое неприятное — за свой счет. Все же, он нашел в себе силы возблагодарить небеса за то, что его бледному хранителю не пришла гениальная идея явиться прямо посреди досмотра — спасать своего подопечного от пограничника.

Со второй попытки он всё-таки убрался из страны. На этот раз он направился в Стокгольм, предварительно семь раз проверив, что этот город действительно находится в Швеции, а Швеция входит в шенгенскую зону.

Всю дорогу до больницы Катрин слушала диктофонные записи. Если каракули в тетради и могли быть написаны рукой с почерком, подобным почерку Максима, то теперь сомнений не оставалось: голос на записях принадлежал ему. Этот голос то задумчиво вещал о бессмысленности мироустройства, то с надрывом восклицал об эволюции и Сатане.

— Привет, — сказала она мумии в постели, переступив через порог палаты. Мумия не могла шевелиться из-за бинтов, но серые глаза ее, живые и юркие, впечатали свой взгляд в посетительницу. Максим не произнес ни слова, и Катрин решила, что тот не может говорить. «Он в таком состоянии! Не стоит рассказывать ему про Оникса, который считает, что я хочу его убить», — подумала она. С чего вообще Оникс себе это втемяшил? Как ей сказали в больнице, Максим выпал из окна, переломал почти все кости, но будет жить — хотя не известно, встанет ли когда-нибудь на ноги. По мнению Оникса, это ее, Катрин, неудавшееся покушение на мужа.

— Выглядишь кошмарно. Поправляйся скорее.

Катрин не знала, что еще сказать и чувствовала себя глупо. Попутно она опять подловила себя на равнодушии к чужому страданию. Ее грыз червячок недовольства и неизвестности. Во-первых, придется выложить кучу денег за лечение, во-вторых, непонятно, когда Максим сможет вернуться к нормальной жизни — и за ним придется ухаживать, как когда-то за отцом. Ей подумалось, что несчастный случай с Максимом — привет от кармы, адресованный лично ей. Давным-давно она сбежала от одной обузы, но теперь ее нагнала другая. Отец хотя бы мог самостоятельно передвигаться и управляться здоровой рукой, а этот… Черт, он даже в туалет сходить без нее не сможет. А потом его придется отмывать от собственных отходов. Катрин вздрогнула и решила, что если до такого дойдет, она наймет сиделку, чего бы это ей ни стоило; даже если самой при этом придется питаться сухарями и водой.

— Тебе очень больно? Если да, мигни.

Максим не мигнул, явно из принципа, и продолжал таращиться на нее. А что, если он повредил себе голову, и ее слова звучат для него как лепет телепузиков? Если так, будет не слишком стыдно бросить его на произвол судьбы. Вряд ли кто-то укорит ее за то, что она ушла от овоща.

Сколько жен думают то же самое, стоя подле постели закованных с ног до головы в гипс мужей? Катрин тут же представилось, как ее распяли на кресте за такие мысли, и почетные члены (членши?) клуба жен-страдалиц закидывают ее, висящую, тухлыми яйцами. «Законченная эгоистка! Думает только о себе! Совесть-то есть?» — кричали они. А Катрин смеялась с креста и кричала, что каждая из этих женщин внизу хотела поступить, как она, но побоялась общественного мнения. «Неправда! Не суди по себе, эгоистка!» — отвечали они, и бросали в нее уже камни. Ее раны кровоточили, но девушка на кресте знала, что она права, и торжествовала. Эта виктимно-мазохистская греза повергла Катрин в полный восторг.

— Так и будешь тут торчать и лыбиться? — неожиданно произнес Максим. Все-таки он не овощ.

— Как же мне не лыбиться, если люди бесконечно моделируют ожидаемую обществом ситуацию, а потом уверяют, что у них не было выбора, — сказала Катрин.

— Ты сейчас вообще о чем? Хочешь сказать, это я сам выпрыгнул из окна?

— Нет, я о другом. У меня свои мысли.

— Тебе любой судмедэксперт подтвердит, что я не сам выпрыгнул.

— Да о другом я!

— О’кей, не хочу копаться в твоих тараканах.

Максим отвернулся бы, если бы мог, но поскольку все-таки не мог, то скосил глаза в сторону.

— Тебя бесит, что я не убиваюсь, не рыдаю подле твоей постели? — спросила Катрин.

— Льву неинтересно, что делает комнатная собачка, рыдает или не рыдает. Льву индифферентно.

Катрин наклонилась над Максимом так низко, что ее волосы коснулись его лица. Максим дернул носом, ему было щекотно, но он и не думал пожаловаться вслух. Они смотрели друг другу в глаза несколько секунд, и, наконец, Катрин сказала:

— Лев не понимает, что он больше не лев.

— Льву все еще наплевать на мнение собачки.

— Собачка может нагадить на голову льву прямо сейчас, если захочет, — ответила Катрин, отдаляясь от него. — Причем буквально, а не образно.

Максим проигнорировал ее слова.

— М-м, какой одинокий лев! Внутри него всепоглощающая пустота, и он не знает, чем ее заполнить. Был бы львицей, забеременел бы, а так остается только бегать по прериям и жаловаться на то, что мир создан темным богом, а не светлым, как думают тупые людишки, понастроившие церкви.

Теперь девушке удалось привлечь внимание больничной мумии. Максим посмотрел на нее, как на что-то новое.

— Слушай, я пришла сюда не ругаться с тобой. Мне нужен твой совет по одному щепетильному вопросу.

— Какому же?

— Э… оккультного характера.

— И как владелец кафе может тебе помочь с таким вопросом?

— Как-как, словами!

Максим помолчал, размышляя.

— Как ты узнала?

— Догадалась.

— Не смеши меня. Ты нашла дневник.

Катрин пожала плечами и сказала:

— Как-то раз я прочитала, что нельзя относиться к людям с пренебрежением. Мол, всегда может оказаться, что противный плешивый чиновник, который на первый взгляд умеет только одну вещь — бесконечно посылать тебя за справкой… идеально владеет языком суахили, который выучил просто так, по приколу, на уровне эксперта, а дома у него полная коллекция парусников шестнадцатого века. После того рассказа я, встречаясь с людьми, всегда размышляю — какое суахили они скрывают.

— Пургу гонишь. Ты это только что придумала.

— Почему? Я всегда думала: интересно, что у него за суахили…

— Им был для тебя мой французский. Ты ничего не подозревала, пока не скоммуниздила дневник. Хотя, должен признаться, я ума не приложу, как ты его нашла. Следила за мной, что ли?

Нутро Катрин вскипело. Даже лежа на больничной койке с переломанными костями он вел разговор так, как хотел, не давая ей клонить в свою сторону. В общем-то, она уже забыла, зачем пришла, полностью сосредоточенная на желании доказать свою правоту.

— Думаешь, ты такой умный шифровальщик? Да я тебя раскусила сразу. Я психолог.

— Из тебя психолог, как из меня папа Римский. Так, корочка одна. Я это понял с самого первого дня. Ты не видишь людей, что у них по-настоящему внутри. Единственная «психо», или душа, которую тебе было бы интересно изучать, это твоя собственная. И ты готова копаться в ней до скончания веков, перемывая кости то отцу, то одногруппникам, которые тебя ни в жизнь больше не вспомнят, в отличие от тебя… без продыха вспоминаешь сестру, которую не вернуть, и мусолишь свое «а если бы все было так, а не эдак»… Вот сколько лет я тебя знаю, ты перемалываешь в голове одно и то же. Бесконечная рефлексия, в которой ты застряла. Нельзя быть психологом с такими проблемами. Это как сапожник без сапог, только хуже. И я не допускаю ни на йоту, что такой человек может разглядеть в ком-то его секретное суахили, если хочешь это так называть.

Катрин, ранее сидевшая на стуле подле кровати, вскочила на ноги.

— Ну, что еще скажешь? — выпалила она с вызовом.

— То, что настоящий психолог сейчас не кричал бы, а продолжал сидеть на своей седушке с нейтральной миной.

— Забудь, что я пожелала тебе поправляться. Валяйся на своей кровати вечно. И если ты думаешь, что я буду за тобой подтирать, ты ошибаешься.

— Собачка опять забывает, в каком месте лев видел ее мнение.

— Да ты не лев, ты драный кошак подзаборный! Ты даже не знаешь, что от меня зависит твоя жизнь, вот и треплешься.

— Думаешь, что выдернешь сейчас какой-нибудь проводок, и моя кардиограмма перестанет пищать, как в фильмах?