Мерлин Маркелл – Никта (страница 25)

— Ладно, потом им позвонишь, — и уселся за компьютер. Лицо его было невозмутимо. На экране замелькали ровные ряды экселевских ячеек.

— Я тут, вообще-то, задыхаюсь, — проговорила Катрин.

— Была всю жизнь здоровая, а тут поругались — и стала астматичкой. Ясно и козе, что внимание привлекаешь. Иди сюда, актриса, исцелим тебя, — сказал Максим, обернувшись и дотронувшись до жениной руки.

Та позволила ему «полечить» свой недуг. Максима хватило ровно на триста тиканий часов — Катрин было настолько скучно, что она считала, как они отмеряют секунду за секундой. Она и вправду воспринимала этот супружеский акт как некое оздоровительное действо, когда-то прочитав, что взрослой женщине совершенно необходимо им заниматься, иначе мастопатия, миома и жир на боках. Симпатия или неприязнь к партнеру в такие моменты для нее роли не играли. Глупо испытывать раздражение по отношению к градуснику. Или, например, ненавидеть трубку ФГДС.

— Когда-нибудь я уйду, и ты меня больше не увидишь, — неожиданно сказала Катрин, вдруг осознав, что стены подсобки приобрели обычный серовато-бежевый оттенок, а потолок снова белый. На экране ноутбука виднелись нормальные французские строки, а не иероглифы.

— Ты уже уходила. Прибежала на второй день. Кроме меня-то никому не нужна.

— Ты очень, очень глубоко ошибаешься.

Она стремительно оделась и нашла в контактах своего мобильника запись «Стефан Б статуи».

Гудок.

Гудок.

Гудок.

— Алло?

— Добрый день, это Катрин, — произнесла она, не утруждаясь выйти в другую комнату.

— Какая Катрин?.. А, понял. Мне сейчас не очень удобно говорить, вы можете перезвонить позже?

— Это срочно! Мы можем встретиться прямо сейчас?

— До завтра никак не потерпит?

«Нет, не смей откладывать, я не хочу оставаться с этим человеком!»

— Никак. У меня есть для вас кое-что важное.

— Ну… хорошо. Через час в «Тайм Тик», найдете адрес?

— Да, спасибо.

Катрин взяла куртку, сумку и пошла к выходу.

— Вот, чтобы с тобой согласились встретиться, тебе даже пришлось присочинить. «У меня для вас кое-что важное!», — передразнил Максим. Катрин не ответила.

Парижский вечер встретил ее необычайно солнечной погодой, хотя еще сегодня днем вокруг разливалась беспросветная хмурь. Катрин долго не могла отойти от рези в глазах, когда в них хлынул свет. На контрасте с последними днями, приправленными непогодой и кошмарами, город показался ей чуть ли не Дисней-Лэндом.

«Неужто исцелена?» — думала Катрин, озираясь по сторонам. Настороженная, она каждое мгновение ожидала, что безумства во главе с призраком-сестрой снова полезут изо всех щелей.

Покой и мирское веселье, как на картине Лео-Лео. Нет, нельзя расслабляться.

Нужно придумать предлог, которым она оправдает Стефану свою спешку, прежде чем спросит невзначай, нельзя ли остановиться у него на время. Она неприхотлива — может жить и на коврике под батареей, и среди ящиков на его складе. Этот склад даже уютней их с Максимом подсобки.

Кажется, ее побеги уже входят в привычку. Что же, лучше быть тем человеком, который трусливо смывается с поля боя, чем тем, который это поле боя учиняет.

Итак, можно рассказать Стефану о статуях. Или он и так знает о них? Они же общаются с Ониксом, а значит, Стефану может быть известно даже больше, чем ей… Хотя, он выглядел растерянно, когда понял, что Катрин видит одно из явлений.

К чему сомнения! Ничего лишнего ему неизвестно. Даже странно, что Оникс не пытался ему ничего объяснить, как ей. Интересно, где он сейчас? Давно о нем ничего не было слышно.

Катрин оглянулась в поисках призраков, у которых можно было спросить, как ей казалось, что угодно о происходящем с людьми на Земле. Нет, никак не понять, есть ли тут мертвецы. От них вовсе не веяло холодом, как это обычно описывали в страшилках. Во всяком случае, Катрин не чувствовала мороза при встрече со старым Жаном, пациенткой в больнице или патологоанатомом. Люди любят присочинять.

Двери вагона метро закрылись, и поезд тронулся. В подземке над Катрин довлело особое мистическое ощущение вневременья. На тех отрезках пути, что были наиболее длинными, она и вовсе уверялась, что они будут так ехать целую вечность, отрезанные от остального мира в тьмущей тьме, видневшейся за окнами вагона. Наваждение пропадало, только когда поезд открывал двери на станциях.

Потому она избегала спускаться в подземку, когда ей начали являться кошмары наяву: в замкнутом пространстве ее мог охватить бесконтрольный ужас. Там, наверху, хоть было, куда бежать — пусть даже поначалу она не могла убегать, прикованная к месту тяжелыми цепями страха.

Сегодня же, когда безумство отступило, она могла беспрепятственно спуститься вниз. Кстати, почему оно отступило? Может, Оникс убил Самого Главного Злодея этой истории, и теперь все кончено? Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Нельзя расслабляться.

Катрин закрыла глаза, слушая гул и стук, обволакивающие ее. «Бледный мужик», так ведь он сказал? Почему именно такой образ?

Она нашла в сумочке клочок бумаги и карандаш, и кривым от неудобной для письма позы означила:

«С.: бледный мужик. О.: монстры, статуи. Я: Оля, призраки».

Если бы они все одновременно приняли наркотик, было бы неудивительно, что их галлюцинации не совпадают. Но нет такого наркотика, который имел бы столь долгое действие. Может, какое-то вещество попало в систему водоснабжения, и теперь полгорода так галлюцинирует? Некролог о патологоанатоме, ее единственное подтверждение собственного душевного здоровья, не привиделся ли он ей?

Но Оникс откуда-то узнал, как сестра называла ее в детстве. Не было же и это другой иллюзией, только слуховой.

«Чертов Оникс. Если ты сделал это специально, то я…!»

Они часто бегали купаться на речку. Оля даже плавала лучше ее. В тот день… что произошло в тот день? Катрин никогда не узнает, почему ее сестра вдруг начала тонуть. Видимо, судорога.

Она стояла на берегу и смотрела, как Оля барахтается, сначала не поверив, что та тонет по-настоящему. Ну а когда Катя, наконец, нашла в округе людей, которые могли помочь, спасать было уже некого.

Неудивительно, что это было ее первым кошмаром. Потом появились другие призраки, что это — следствие желания попросить прощения у сестры, уже отошедшей в мир иной, или просто побочный эффект покойницкой темы?

Оникс видел оживших статуй, неудивительно для скульптора. Монстры — ладно, мало ли какие тараканы в его голове. Но Стефан утверждает, что совершенно не знаком с тем бледным человеком. Нестыковка.

В ушах все еще стоял сотней иерихонских труб тот безумный визг. Визжала собака, на которую он наехал. Визжали шины резко тормознувшего авто. Визжала хозяйка той собаки, сначала от негодования, потом — предсмертно, когда бледный мужик проткнул ее своим мечом (где он вообще носит этот меч, у него ведь нет ножен?) В чертах его лица есть, кстати, что-то от Оникса.

От Стефана не укрылось, что когда женщина упала на асфальт, ее одежда не обагрилась ни пятнышком крови. Люди решат, что это был сердечный приступ при виде задавленной собачки.

— Мне, конечно, приятна ваша забота, месье Неизвестный, но ваши методы чересчур радикальны, — сказал он вникуда, не зная, слышит ли его это существо.

Потом произошло что-то достойное фильма ужасов: из-за угла к телу метнулась статуя Оникса — Стефан был в том уверен, ведь он десять раз уже пытался продать эту статую — и принялась терзать свежую падаль. Теперь сердечным приступом происходящее было бы не объяснить, и Стефан поспешил скрыться, чтобы его не привлекли как свидетеля.

Происходящее мгновенно утомило его. Перед внутренним сожалеющим взором пронеслись два стакана с незаменимым в промозглый вечер глинтвейном, которые составили бы компанию ему и еще кому-нибудь, кому посчастливилось бы его сопровождать. Сегодня его жизни суждено сопровождаться присутствием Катрин, но под ее новости не хочется пить ничего, кроме дежурного чая — вдруг напиток приобретет ассоциацию с ее рассказами о кошмарах.

К слову, сама Катрин уже давно не видела этот вечер сырым и неприятным. И, чем больше Стефан погружался в уныние, тем ярче становились краски на парижском полотне перед Катрин, которая направилась к крыльцу кафе, чьи вывески пестрели золотой осенью, а из окон веяло корицей и ванилью.

— Нет-нет, я дал вам адрес этого кафе как ориентир, — сказал Стефан, схватив ее за руку, не выходя из машины, чем заставил ее вздрогнуть и отпрянуть прочь. — Я живу в этом доме. Пойдемте.

Он вышел из машины, бампер которой еще живо напоминал ему произошедшее, и направился к лестнице. Катрин не шелохнулась: еще не отошла от испуга, когда он схватил ее, или не хотела оставаться наедине со столь мало знакомым человеком? Встреча в «Интерьерах» тоже проходила тет-а-тет, но что с того? Статус общественного места, пусть фактически ничем не отличающегося от обычной квартиры, давал ей ощущение безопасности.

— Катрин, вы идете?

— Да… конечно. Задумалась.

— Надеюсь, о хорошем?

Она не ответила, рассеянно осматриваясь по сторонам. «Интерьеры» были, с ее точки зрения, восхитительным хранилищем образцов настоящего мастерства. Тем причудливее было обнаружить его в столь грязном квартале — словно найти ожерелье, пусть не эпохи какого-нибудь Эхнатона, пусть не инкрустированное бриллиантами размером с ноготь, но любовно воссозданное из малахита и яшмы, оправленных в медь или бронзу — и ожерелье это было найдено ею среди старых тряпок, что побросали на сожжение в чумном городе.