Мерлин Маркелл – Лимб (страница 34)
— Нет. Я правда так думаю.
— Но ты противоречишь сам себе.
— Я сам уже как Лимб — без тени логики.
Томительная тишина.
— Ты права, — сказал я. — Насчёт того, что одна женщина — не все женщины мира. Но это старые обиды, понимаешь? Они наслаиваются друг на друга, и ничем их уже не выкорчевать. Пытаешься себя убедить, что на самом деле всё не так плохо, и что ты загоняешь неповинных людей в стереотип, что «не все мигранты и ракаи — плохие», но потом тебя грабят и те, и другие за одну неделю, и ты опять косо смотришь на мигрантов с ракаями. Вот с женщинами так же, только ещё хуже.
Представь, что каждый день ты выслушиваешь, какое ты дерьмо, потому что ты пацан. Говоришь слишком громко? Что за мужицкая привычка. Не моешь голову каждый день? Грязнуля, как и все мужики. Не принёс высший балл по литературе? Это потому что тупой мужлан, как папаша. А то, что сестрёнка в двадцать лет ни одного слова не пишет без ошибки — так всё равно, девочка-умничка.
И «девочки-умнички» становятся твоим врагом номер один, ведь что бы ты ни делал, как бы ни лез из кожи вон, они всё равно будут лучше тебя. И ты ненавидишь их, завидуешь, пытаешься им подражать — лишь бы встать на ту же ступеньку… но всё бесполезно.
И тогда ты говоришь: всё, мне покласть на любой авторитет. Вообще. Отныне я отбиваюсь от рук, хожу на вечеринки, пью и говорю всё, что думаю, лучше матом. (Всё это под искреннюю радость матери: «Я ж говорила, мужики невоспитуемы!»). Потом огребаешь по башке и возвращаешься к старой рабочей схеме, которая давала хоть какую-то стабильность. «Пожалейте меня, я ведь как девочка. Я говорю и двигаюсь, как они, я такой же опасливый и эмоциональный. Я тоже достоин высокой оценки». И ненавидишь уже себя, потому что превратился в… вот это.
Ты везде лишний. Даже в ту же группу поддержки придёшь, к тем же гомикам — нафига им твоя философия? А, я отвлёкся… о чём я говорил-то…
И вот на всём этом фоне ты пытаешься себя убедить, что женщины, в целом, не плохие и не хорошие. Чем заканчивается? Правильно. Стоит только тётке на улице скорчить высокомерную мину, как все твои аффирмации и установочки проворачиваются обратно. Как Отче Наш, прочитанный задом наперёд, оборачивается дьявольским заклинанием. А, хер с ним. Нас всех одинаково имеют. И мы тоже… Почему всё обязательно должно быть именно так, а?
Моя слушательница грустно улыбалась, её лицо почти восстановилось. А комната расцвела, заоранжевела — как в жизни. Мне послышалось даже чириканье птиц.
На небесах только и говорят, что о море? Может быть. Мы же говорим о том, сколько мрака повидали и сотворили, но мы и не на небесах.
— Боже… Хлоя, спасибо тебе. Ты первая, кто дал мне излить душу и ни разу не вклинился с возражениями.
— Рада помочь, — сказала она. — Иногда для Рая в сердце нужно лишь, чтобы тебя выслушали.
— Хочешь, я тоже тебя послушаю?
— Я бы предпочла, чтобы ты меня пока оставил. А я полежу, помечтаю…
— О чём?
— О «ком». Ангел не выходит у меня из головы. Тот, что пришёл ко мне перед смертью. Я фантазирую, будто я с ним знакома. Вот он, сто процентов, самый адекватный мужчина в мире, хоть и не человек.
— Ангелы не имеют пола, — сказал я, становясь перед ней на колени. — Прости, Хлоя.
— За что?
Тяжёлая фигурка индийской богини опустилась ей на голову. Струйка крови потекла по лбу — не рассчитал силы.
— За это.
Левый глаз, зрачок которого так и норовит закатиться, смотри на меня!
Мы снова проходим тёмный, душный коридор до конца. В тумане закручиваются щупальца, поблёскивают миллионы глаз, которыми нас изучает Доктор, вечный экспериментатор. Но сегодня я здесь не про его честь, я здесь — ради Хлои.
Всё-таки я не эгоист.
И, как и в прошлый раз, коридор заканчивается кроватью. Хлоя делает шаг вперёд.
— Подожди. Дай я.
— Ты собираешься… ради меня? — она проговорила это с благоговейным ужасом. — Ты хоть понимаешь, что они сделают с тем, кто подойдёт ближе?
— Да.
Видимо, я смотрел на неё точно так же, когда Хлоя собиралась себя сжечь.
— У каждого из нас свои страхи и табу, так? На то нас тут и двое, чтобы мы по очереди вытаскивали друг друга.
Я лёг на кровать, раскинув руки в стороны и глядя на шестерых мучителей снизу вверх. Их лица расплылись ассиметричными масками: многолетний хлоин страх исказил их. То были уже не лица, а рыла, пропущенные через фильтр кривого зеркала.
Это ненастоящие люди. Я сам — ненастоящий. Так какая разница?
Настоящая здесь только боль, которую можно испытать… которую можно исцелить.
Я не эгоист!
Туманный потолок рассеялся, обнажив лазурное небо с облаками. Я инстинктивно заслонил лицо от яркого света.
Вверх, вверх…
Почему, чтобы стать чище, нужно сначала хорошенько искупаться в грязи?
Мусорное искупление для человека, сотканного из мусора.
Хлоя всё ещё оставалась без сознания, но её дыхание стало мерным и умиротворённым. Надеюсь, я и вправду принёс свет в её лабиринт, а не скитался по стране собственных иллюзий. Такой подвиг — и не расскажешь ведь никому.
Если Доктор сейчас взял бы из меня материал для своих мешков, что бы это было? Чистая, как слеза, капля росы? Или другая, мутная капля? «О, вы извращенец», — сказал бы Доктор. — «Ни один нормальный человек на вашем месте не пошёл бы на такое. Вы сами этого хотели. Вы это не для Хлои, а для себя — решили так откупиться о тсвоих грехов».
Нет. Для Хлои. Сколько можно утомлять себя своими мыслями…
Со скуки я начал собирать по дому зеркала и относить их в одну комнату. Пока руки работают — голова отвлекается.
Я установил друг напротив друга два больших зеркала, шепнул абракадабру над одним и увидел пустую прихожую. Эта мне не понравилась — совсем блёклая и безвкусная. Обшарпанные шкафы, крашеные болотной краской стены, завал газет на тумбе со старым телефоном. На календаре большие красные цифры «2009» и мультяшный бычок — не такой уж красивый, чтобы ради него столько лет не менять календарь на новый.
Любопытно: Хлоя догадалась использовать зеркала как проекторы мира живых… или первая создала такой проектор? Как ещё можно использовать Лимб? Но мой ум не был изобретательным и позорно отмолчался.
На стороне живых показался бородатый дядька в растянутой майке и спортивных штанах, такой грузный, что весил он, наверное, как три с половиной меня. Он сонно протопал по коридору и хлопнул дверью. Вскоре я услышал шум спускаемой воды. Ну, отлично.
Дядька пошёл в обратную сторону, позёвывая… и застыл. Медленно он повернулся в мою сторону, и судя по его ошалевшим глазам, видел он в зеркале вовсе не своё отражение.
— Привет? — сказал я.
— Привет, — отозвался дядька с грубоватым акцентом. — Гость ко мне с добром или со злом?
Странный он. Я бы на его месте уже бежал на улицу и вопил.
— С добром.
— Что гость желает мне сказать?
Ой, божечки, я же могу передать послание с того света, а я совсем к такому не готов!
Я будто вышел на сцену и забыл сценарий. А по сценарию полагается что-то мудрое и пафосное.
— Всех нас мучает пустота, — заговорил я. — Чёрная ужасная дыра в груди. Её ничем не заполнить. Хотя женщины нас и в этом обскакали — они заполняют пустоту ребёнком, но я мужчина, и ничем не могу её заполнить.
— Мужчина ничем не может заполнить пустоту, — повторил дядька, словно запоминая, и тут же забормотал что-то на чужом языке. Переводит для себя, догадался я.
Он отошёл от зеркала и исчез за дверью напротив, всё так же бормоча себе под нос. Что за грубость? Или он перестал меня видеть? Пожалуй, так и было. Взгляд его расфокусировался, когда он начал переводить мои слова.
Срань, что я нёс? Неужели нельзя было сказать: «Я застрял в чёртовом Чистилище, спасите-помогите»?