Мерлин Маркелл – Лимб (страница 32)

Доктор наблюдал за мной с оконного стекла.

— Вы бы ещё чесноком шею намазали, как крестьянин средневековый, — сказал он.

— Всё что угодно, лишь бы осложнить вам жизнь. Чего хотели?

И он ушёл. Молча ушёл за границу стекла. Я воздел руки к небу в безмолвном жесте, но ни один из богов не ответил на мой зов — потому что боги — это просто символы.

Тогда, в поисках занятия, я завис над Хлоей и заглянул ей в левый глаз, намеренный получше узнать мою приятельницу. Через пять или шесть секунд её зрачок расширился, растянулся, стал больше самого глаза, затем больше головы, больше всей комнаты.

Я стоял в узком длинном коридоре с чёрными бесплотными стенами. Они колыхались в воздухе, и мне не составило бы труда пройти сквозь них, но я не был настолько любопытен. Поодаль на полу, залитом чёрной жижей, спиной ко мне сидела Хлоя. Почему я не попал внутрь её ума, как в прошлый раз? Кажется, я ошибся и посмотрел в неправильный зрачок.

— Хлоя! — позвал я её. Девушка обернулась, и она была куда более похожа на ту тощую наркоманку со стеклянным взглядом, всклокоченными волосами и мятым лицом — которую я раньше видел в джакузи. Да, теперь я понимал, что это один и тот же человек. Перенесясь в Лимб, она стала выглядеть ухоженной здоровой девчонкой, и перемена была столь разительной, что я даже не смог узнать Хлою.

— Где мы?

Она сказала что-то еле слышно, и я понял слова только по движению губ — «не знаю».

— Пойдём отсюда, — я помог ей подняться. Она была одета в ту же самую одежду, что и в день, когда я наблюдал за миром из её головы. Ноги и зад её чернели от липкой жижи.

— Здесь нет выхода, — прошептала Хлоя. — Это лабиринт.

Я приобнял её и повёл вперёд по туннелю. Здесь не было ни единого источника света, но я отчётливо видел свои руки, Хлою и шевелящиеся стены, что то расширялись, то сужались, почти касаясь нас завихрениями дыма. И всюду эта чёрно-серая взвесь, как пепел, она оседала на наших волосах и одежде.

— Я тебя выведу, — сказал я, вспомнив, что недавно сам слышал от Хлои те же слова.

Мы блуждали по лабиринту, и на каждой развилке я поворачивал направо, пытаясь придать смысл бессмыслию. Будто правый — синоним правильного. Через несколько таких поворотов я подумал, что поворачивать всё время в одну и ту же сторону — это ходить по кругу, и свернул влево.

— Здесь нет разницы, куда поворачивать, — заметила Хлоя. — Тут везде одна Тьма, потому что я её заслужила.

— Ты заслужила ремнём по заднице, — ответил я, и тут же спешно добавил: — В воспитательном смысле, а не БДСМ-ном. Немножко терпения, и мы выйдем на свет. Будет так глаза резать, что потом сама начнёшь жаловаться и проситься обратно.

— Я не верю в свет. А если бы и верила — я его всё равно не заслужила. Я даже не старалась быть хорошей.

— «Свет» и «тьма» — только философские словечки. А в реальности всё зависит от того, как смотреть. Вот смотри, есть идеальные с виду люди — но только с виду. Совершенных людей быть не может. Их, этих иллюзорно-идеальных, вырастили родители, падкие до достижений. Ребёнок должен говорить на двух-трех языках. Ребёнок должен постоянно участвовать в конкурсах — и побеждать (потому что если он не выиграет, его ждет тщательная головомойка на тему никчёмности). Ребёнок должен носить одежду без складочки и единого пятнышка. Ребёнок должен говорить по взмаху флажка — и только одобренные слова. Ребёнок должен символизировать собой ходячую добродетель — по мерке родителя. Родитель должен только денег банку, а его ребенок должен-должен-должен на каждом углу, хотя он никогда и в долг-то не брал.

Здесь у ребенка два пути. Первый — мой. Сразу заявить себя бездарем. Вы хотите реализоваться через мои успехи? Бесполезно. Их не будет. Я побегу кросс спиной, лишь бы не прийти к финишу первым.

Второй — поверить, что родителю виднее, и что идеал достижим.

Знавал я повзрослевшую версию варианта два, воплощенную безупречность. Я таких искренне жалею. Понимаешь: каждую минуту его чувства как в концлагере, среди полчища надсмотрщиков — и большинство из них, видимо, приходятся друг другу родственниками, ведь у них одинаковые фамилии: герр Должен, фрау Должен…

Так вот, этот человек, о котором идет речь, не притворялся идеальным — он достиг невозможного — стал идеальным. Почти. Ни единого недостаточка. Здоровый образ жизни, только полезная еда и «правильная» музыка вроде классики и легкого джаза. Правильные слова: я не могу представить его, произносящим даже слово «нафиг». Чинные прогулки с родителями по воскресеньям (я удивлен, что не в церковь).

Он получал в университете только высшие оценки, никогда не ходил на наши студенческие тусовки. Мы были для него слишком неправильные. Ну а поскольку его профессия была недостаточно высокодуховной, он ещё и волонтёрствовал по выходным. Собирал всякие штуки для беженцев, торчал в доме престарелых.

Но, я сказал, что он был только почти идеальным. Для меня его недостаток и близко не изъян, для нашей страны, к счастью, тоже; но не для семьи, где дрессировали этого героя социальной войны.

Я ходил в группу поддержки для ЛГБТ. Ну, номинально она скорее была только для второй буквы, хотя я к ней не особо. Так вот, как-то вечером я увидел в группе этого парня. Он никогда ничего не говорил, только слушал. Слушал и краснел, потому что мы говорили «неправильные», пошлые вещи. Но, факт его присутствия уже сам по себе был признанием.

В нашей группе царило правило: то, что в ней происходит, за её пределы и не выходит. То есть, рот на замок, а ключик в реку. А я… Трезвый я бы никогда не проболтался, личная тайна для меня святое. Но на следующий же день на вечеринке, когда за столом повисла пауза — я ненавижу паузы — моему пьяному мозгу показалось, что чужой секрет окажется прекрасным средством поддержать разговор.

Новость разлетелась по городу, как страшная фотка Бьонсе по интернету.

Знаешь, что было дальше?

Он умер. Сердечный приступ в двадцать один год. Ты можешь сказать, что я приложил руку к его смерти. Но я так не считаю. Конечно, я виноват с том, что сорвал завесу; но не в убийстве. Только не в том случае. Это страх неидеальности его убил, не я. Страх позора еще, быть может. Парень должен быть счастлив, что умер, ведь иначе ему пришлось бы сделать харакири, дабы обелить свою честь. Конечно, было бы что обелять…

Теперь посмотри на ситуацию с другой стороны. Я же оказал ему услугу, посветил фонарём в темноте! Он мог с того момента сказать себе: «да, я не совершенство с точки зрения таких-то и таких-то, но я собой доволен, и это главное». Он бы освободился от вечного рабства вот тех вот надсмотрщиков в своей голове, стал бы счастлив! Только он не сумел извлечь пользу, и мой свет оказался для него фарами вылетевшего на встречку авто. Бум и авария. Потому что он смотрел на жизнь однобоко.

— Хреновый какой-то пример, — грустно улыбнулась Хлоя. — Ты мораль сам придумал, чтобы не мучиться совестью? Пожалуйста, не заставляй меня искать что-то хорошее ещё и в Гитлере с фашистами.

Я вздохнул. Не вышло из меня гуру. Проповедь зашла в тупик, как и мы с Хлоей осле очередного поворота.

В тупике стояла двухместная кровать, окружённая с трёх сторон вполне человеческими стенами. На одной из них висел постер, распечатка какой-то классической картины — три викторианских дамы на поляне в осеннем лесу. Только лицо героини на переднем плане было не спокойным, как на оригинале, а злобно-насмешливым.

Хлоя вся сжалась при виде этой комнаты, задрожала. Противоположную стену растянул проём, из которого вышло шестеро человек. Они застыли с другой стороны кровати в ожидании, и проём за их спинами затянулся вновь.

— Что происходит? — спросил я вполголоса.

— Лабиринт всегда сюда приводит, рано или поздно. Поэтому я предпочитаю сидеть на одном месте… Мне надо повторить одну сцену из своей жизни, иначе не выбраться.

Я обернулся — туманные стены сомкнулись, отрезав нам путь к отступлению. Хлоя шагнула к кровати. Неужели это приходит к ней с каждым сном? Я шагнул назад, в чёрный туман…

…и оказался в оранжевой «индийской» комнате. Моя приятельница всё ещё лежала без сознания, изредка вздрагивая со стоном испорченного инструмента.

Чтобы скоротать время до выздоровления Хлои, я принялся шарить по шкафам. Здесь был телик, был DVD, значит, где-то отыщутся и диски. Они и впрямь вскоре нашлись — стопка пыльных коробков за диваном, а вместе с ними и пульт.

Но вот что странно: ни на одном коробке не было аннотации, все они оказались без единой буквы. Не было и названий на самих дисках.

Я взял первый диск и воткнул в DVD. Привод загудел, и я застыл в томительном ожидании. Обрадуюсь даже рождественской комедии про семейные ценности, честное слово.

На экране появилась рука, она сжимала бумажную куклу с грубо намалёванным лицом. Рука двигала куклу туда-сюда перед камерой; потом камера двинулась — оператор пошёл по весенней грязной улице, а рука всё так же водила куклой.

Я развёл внутренний спор сам с собой — смотрю ли я бред сумасшедшего или артхаус, который ещё меня удивит, когда камера резко повернулась к земле. Кукла упала в грязь.

Рука подняла бумажного человечка, и голос за кадром сказал:

— Кукла грязная. Её не отстирать. Нет-нет, не отстирать.