Мерлин Маркелл – Лимб (страница 31)

Судя по пыхтению Хлои в последующие полминуты, она придумывала колкий ответ. Гравий похрустывал у нас под ногами, за пышными, ухоженными деревьями виднелся пруд, весь в кувшинках. Но я знал, что не существует садовника, который подрезал кусты и придал им форму, вырвал сорняки и удобрил цветы. В каждой травинке был холод, искуственность, как в кукле с человеческим лицом. Сколь тщательно не вылепливай на лице куклы поры и морщинки, всё равно ясно — силикон.

А мы — настоящие? Если иллюзорны наши тоги из штор, шрамы от огня и порезов, даже наши руки и ноги, сердца, желудки, почки и прочая требуха? Я боюсь включить в этот список мозги, потому что тогда мне придётся признать и свой разум ненастоящим.

Поначалу я думал, что мы перенеслись в другое измерение, странное и волшебное, но волшебства не бывает; как не существует и кожи, за несколько часов зарастающей от ожога крайней степени.

Лучи пробились сквозь ветви деревьев, склонившихся над дорожкой. Проснувшийся ветер принёс химически-лекарственный запах, похожий на спирт и хлорку одновременно. И тут же сияние пропало вместе с запахом.

Я остановился.

— Я и забыла, что ты не из тех, кто дарит цветы, а из тех, кто получает! — наконец воскликнула Хлоя.

— Ты ничего не заметила?

— Если ты про свою тупость, то да, заметила.

— Какой-то химией резко по носу ударило.

Хлоя принюхалась.

— Нет, ничем не пахнет.

— Сейчас да. Пахло, когда появилось солнце.

— Какое солнце?

— Лучи! Ты ж не могла их не видеть, ну!

— Какие лу… всё, я поняла. Это какая-то дурацкая шутка, которой я не понимаю.

Тогда я сказал слово, которое уже стало символом нашего с Хлоей общения:

— Забей.

Эдгар сказал правду: как только мы вышли из сада, нашему взору открылся старый добрый отель. Охранника на посту больше не было; в окнах мелькало какое-то движение.

Хлоя наклонилась и оторвала от полы своей шторной тоги несколько кусков ткани. Два она сунула мне, затем подала зажигалку — где она её прятала?

— Слушай свою задачу. Подходишь к вон тому окну, второму слева, поджигаешь тряпку, бросаешь внутрь. Заходишь за угол, поджигаешь вторую…

— Стоп, — перебил её я. — Ничего я жечь не буду.

— А как же наша месть? Смотри, я даже дала тебе меньшую часть работы. Ты закинешь всего две тряпки, а я три.

— Я в этом не участвую.

— Но мы же должны им отомстить.

— За что? Мне они ничего не сделали, только помогали. Тебе тоже.

— Из-за их долбанного ритуала я перенеслась в Лимб!

С каких это пор переход в Лимб стал «долбанным ритуалом», а не долгожданным спасением от Мессии?

— Всё равно, они этого не заслужили.

— Я не собираюсь их убить. Они ж возродятся, если сгорят. Но я хочу похерить их работу, — она указала на отель. На конце её пальца вспыхнул огонёк. Сам, без всяких зажигалок.

Хлоя тряхнула пальцем, но пламя не исчезало. Я быстро обхватил её руку тряпкой, перекрывая кислород — тряпка вспыхнула целиком, и я отшатнулся.

— Падай на землю, катайся! — крикнул я.

Хлоя взвыла, ударила рукой по стене, будто бы это могло сбить пламя. Я сбил её с ног, почему-то мне казалось, что стоит ей коснуться влажной земли, как огонь погаснет… не помогало. Тогда я бросился к пруду, сорвал с себя штору, окунул её в воду. Но когда я вытащил штору, она была совершенно сухой. Я опять погрузил её в пруд — и вновь вытащил сухую ткань. Что за страшный сон…

Когда я вернулся, Хлоя уже полностью сгорела. Неужели никто в отеле не слышал наших криков, не видел огня? Тот же Эдгар, он в минуте ходьбы отсюда, почему он не пришёл на помощь?

Я сложил останки Хлои в мешок, взвалил его на плечо и отнёс в ближайший дом — многоквартирный, как и остальные на этой улице.

Сегодня Хлоя проснётся на диване с индийскими покрывалами. Это та самая комната, которую я вспоминал в самом начале моей жизни в Лимбе. Я даже нашёл открытку с Кали.

Я положил картинку Хлое на грудь, присел на корточки — чтобы ей было лучше меня слышно, если она вообще может сейчас слышать — и сказал:

— Ты прямо как Кали; она тоже знает толк в разрушении. Но она разрушает старое, чтобы можно было создать новое. То есть, это вроде как полезное разрушение. Это я к чему… Если уж так вышло, что кто-то разрушил старую Хлою, неважно кто — общество, преступники или она сама… То надо построить новую Хлою! Зачем утопать в разрушении?

Я бы погладил её по голове, если бы мне не было противно касаться обожжённой плоти.

Дожил — толкаю речи про индийских богов. Хотя… Неважно, чьи боги. Главное, какой смысл вкладывается в их образы; особенно в образы разрушения и создания. Этого не хватает христианству: я рос в среде, где было только два полюса, положительное-созидательное и негодное-разрушительное. Хлоя, по всей видимости, тоже. И, поскольку мы оба не тянули на образцы высокой морали, нам осталось только прибиться к противоположному полюсу, добровольно искупать себя в дёгте, вываляться в перьях до того, как с нами это сделало общество. Общество наведёт на нас палец и крикнет: «Свиньи!», а мы ответим: «Нет, мы не свиньи, мы ещё хуже!»

В многомерном обществе с нами этого бы не произошло. Но наш мир не многомерен, поэтому Хлоя не станет Кали, женщиной-воином. У её уме нет такой опции, такого архетипа. Есть только опция жалкой, никому не нужной грешницы.

Я правильно сделал, что лишил её жизни — избавил от чумы двадцать первого века, не дал ей сесть за заражение в тюрьму, ведь её месть могла раскрыться. Не зря я отобрал и угасающее тело наркоманки, заменив его вечным телом Лимба.

— Мне нравится ваш прогресс, — сказало отражение Доктора в чёрном экране телевизора.

— А что вы теперь являетесь только в отражениях? Пешком не прийти, ножки болят?

— Смешной маленький Данте.

Некогда было искать пульт, я подошёл к телевизору и ткнул на «Power». Доктор утонул в прыгающих помехах и белом шуме.

— Глупый маленький Данте.

Я оглянулся — смутный образ Доктора теперь был в оконном стекле. Я задёрнул шторы.

— Наивный маленький Данте, — хор трёх тихих голосов.

Голос доносился сверху, из-под люстры. Доктор влез в каждую из трёх лампочек. Я даже не мог разглядеть эти крошечные отражения, но был уверен — Доктор именно там, в лампочках.

Минута — и лампочки лежат в шкафу, выкрученные и закутанные в подвернувшуюся под руку тряпку.

Раздался смешок, словно идущий изнутри моей головы. Да где он теперь?

Мои глаза. Они ведь тоже отражают.

Я зажмурился. Теперь в комнате не осталось ничего, похожего на зеркало. Не буду двигаться, даже мысли в голове не допущу, ему будет не за что зацепиться…

Апельсиновый цвет приятный. Когда в последний раз видел что-то ярко-оранжевое? У сектантов в отеле что-то такое было…

Никаких мыслей, я сказал!

Скоро ли проснётся Хлоя? Подчас и мне охота расчленить её на части, а потом закопать это всё в разных частях Лимба. Но я должен быть терпелив… впрочем, почему должен? Я никому ничего не должен.

Никаких мыслей!

Это бесполезно. Я открыл глаза, выключил рябящий телик, отдёрнул шторы.

— Пусть Доктор приходит и крутит своё кино, если ему так хочется. Всё равно оно будет не про настоящего меня, — сказал я резной шкатулке с благовониями.

— Ты такой смелый! — ответила шкатулка моим голосом.

— Не надо мне льстить.

— Отчего ж я льщу? Я не льщу.

— Ты меня нахваливаешь, чтобы я не расстраивался. Но по правде-то во мне храбрости ни на грамм.

— Ты себя недооцениваешь, — утешила шкатулка.

— Наверное, так, — я вздохнул.