Мэрион Брэдли – Трапеция (страница 89)

После долгого молчания Томми шепотом спросил:

— И что потом? Тебя отправили в тюрьму?

— Нет. Меня слушали как несовершеннолетнего, судья прочел длиннющую лекцию, велел бросить пить — с тех пор я ничего крепкого в рот не беру — и сказал, что не видит смысла отправлять меня в исправительную школу, мол, там я все равно примусь за старое. Так что меня освободили под ответственность Папаши.

— И что сделал Папаша Тони?

— Ну, привез меня домой. Правда, там на меня набросились всем скопом… Люсия плакала, Анжело хотел отлупить меня до бесчувствия, Джо не мог решить, отправлять ли меня к психиатру или звать священника. Но Папаша вступился… ты знаешь, как он это делает… делал. Заорал, что это его семья и его внук, и что он прекрасно сам справится, а я решил, что он меня точно выпорет, не меньше! Но он отвез меня в маленький тихий бар, купил выпивки… Господи, к тому времени я очень в ней нуждался, буквально на части рассыпался. Ты же знаешь, он никогда не пьет, разве что vinoза ужином, но мне тогда купил виски, заставил меня его выпить и сказал: «А теперь, Мэтт, расскажи, в чем там было дело. От Анжело я услышал лишь, как ты нас всех опозорил». Что ж, я и говорить толком не мог, так расстроился, но в конце концов вроде как взял себя в руки. Он посмотрел на меня, как ястреб.

«Мэтт. Погляди мне в глаза и скажи: тот мальчик, он хотел того, что ты делал?». Слава богу, я сумел посмотреть ему в глаза и ответить, что да, хотел. Потом Папаша спросил, впервые ли я делаю это с парнем, и раз уж он так достойно ко мне отнесся, я решился сказать правду, пусть он даже меня за это убьет. И я ответил, что нет, я всегда был таким. Папаша тихо выпил свое вино, а затем сказал… Я никогда не забуду ни единого слова. Он сказал: «Что ж, возможно, я дурно тебя воспитываю. Но пусть я сию же минуту упаду мертвым, Мэтт, если вижу в твоем поступке что-то столь скверное, как они говорят. Я не могу сказать, что одобряю это, не могу сказать, что понимаю, но коль уж ты желаешь себе такую жизнь, ты больше не маленький, ты взрослый, и не в моем праве заставлять тебя что-то менять». Он посмотрел на меня очень серьезно и добавил: «Но ради меня, Мэтти, ты должен кое-что пообещать. Обещай, что больше никогда не напьешься и не преступишь закон. Ты мужчина, не ребенок, и имеешь право на собственную жизнь, но когда ты попадаешь в неприятности, то бросаешь тень на всех нас, на всю семью».

Голос Марио был нетвердым.

— А я-то ждал лекции о грехах. В смысле, по-настоящему ждал. Он всегда был так религиозен. Но он только сказал: «Мэтти, неважно, какую жизнь ты ведешь. То, как ты обращаешься с людьми — вот что имеет значение». И в довершение всего он взял мои руки в свои, и тут-то — клянусь! — я расплакался, как дитя. А он сказал мне не плакать, и что не имеет значения, как меня называют, пока я порядочен и добр к людям, и пока — вот от этого я и рыдал — люди, которых я люблю, неважно, мужчины это или женщины, становятся лучше от моей любви, а не хуже. Потом он отвез меня домой и, как я узнал позже, велел Анжело от меня отстать. Ох, Томми, Томми, я бы скорее с аппарата сбросился, чем подвел его еще раз! И он доверил мне тебя, и я так погано себя насчет этого чувствовал, потому что мне казалось, будто я снова его подвел…

Томми, повернувшись, порывисто его обнял.

— Нет, Марио, не подвел. Никогда. Он знал и не возражал. Он только хотел знать, счастлив ли я…

— И ты все еще рад и не жалеешь, piccino?

— Ты сам знаешь, что нет.

Томми обнимал его, снова ощущая эту внутреннюю правильность, смутное понимание, что Марио взрастил в нем все самое лучшее. Лицом он чувствовал, что щеки Марио мокрые.

— Значит… значит, нам остается лишь делать друг друга счастливыми…

— Ты так и делаешь, — прошептал Томми. — Мы оба делаем.

Постепенно Марио перестал всхлипывать, голова его тяжело легла на руку Томми. Через некоторое время Томми осторожно опустил ладонь ему между ног.

Парень оттолкнул его.

— Нет! Только не сейчас, ради бога! Совсем стыд потерял? Его еще даже не похоронили…

Томми задохнулся в негодовании — скорее от резкого отказа, чем от мысли, что каким-то образом мог проявить неуважение к старику, которого действительно любил. Его голос дрожал.

— Ну что ты за придурок, а? Если он не возражал, когда был жив, то с чего ты решил, будто…

Продолжать Томми не мог. Он впервые так откровенно проявил инициативу, и боль от отповеди была ужасна.

— Причем тут стыд? Ты так говоришь, будто… если ты считаешь, что мы можем проявить уважение, ничего не делая…

— Боже, — Марио подтянул его ближе. — Я вовсе не имел в виду… я просто…

— Ты просто сказал, что он хотел, чтобы мы делали друг друга счастливыми… — Томми поцеловал мокрое лицо, снова протянул руки. — Давай же, позволь мне. Тебе нужно поспать, а так ты лучше уснешь, вот и все.

Но он знал, что дело не в этом. По крайней мере для него это был способ укрепить их связь, доказать себе, что здесь его место, закрыть пропасть, которая сегодня разверзлась между ними, когда Сантелли молились.

Томми сказал умоляюще:

— Мы часть друг друга. Папаша Тони знал это. И это лучший способ, которым я могу… это доказать.

Марио обнял Томми и пробормотал:

— Ты ничего не должен мне доказывать, малыш. Я знаю, что мы часть друг друга. И всегда будем.

Гудок паровоза звучал в пустынной ночи. Анжело, одурманенный снотворным, вздрагивал, глядя неспокойные сны. Стелла Гарднер медленно смаргивала слезы, которые не могла вытереть, потому что на плече ее лежала голова Джонни, провалившегося в сон, словно оглушенного горем. В Сан-Франциско беременная Элисса Рензо рыдала, пока не уснула, отвергая утешения Дэвида.

Люсия сидела в темноте в старом доме Сантелли с четками в руках и пыталась молиться, но мысли ее все возвращались к представлению десятилетней давности. Старая Изабелла ди Санталис спала урывками, так толком и не поняв, что еще один из ее сыновей покинул этот мир. Даже Марио и Томми в конце концов уснули, успокоенные, в объятиях друг друга. А Антонио Абелардо Сантелли лежал в тихом безымянном месте, один, в чужом городе под присмотром чужого священника, который не знал ничего, кроме того, что перед ним душа, отошедшая к Господу, и больше ни в каких знаниях не нуждался.

ГЛАВА 26

Общая столовая со своим неписаным табу на деловые разговоры за едой лишила Сантелли времени, которое у Ламбета отводилось на всякого рода семейные обсуждения. Только поздним утром Анжело смог собрать всех в углу большого шатра. Рабочие за их спинами устанавливали оборудование. Анжело, хоть и бледный, выглядел спокойным.

— Для начала нам надо обговорить номер. Если просто выкинуть все трюки, в которых участвовал Папаша Тони, у нас мало что останется. Томми, я видел, как ты делал двойное назад на репетициях. Мэтт, как ты думаешь? Можно вводить его в номер?

Марио, поколебавшись, взглянул на Томми.

— Пусть попробует разок-другой на тренировке. Если получится, ставь. Только нужно, чтобы кто-то подавал перекладину на двойной трапеции. Номер-то рассчитан на троих вольтижеров и двоих ловиторов. Наверное, можно попросить Вэйлендов, чтобы они нам кого-нибудь нашли…

— А чем Стелла не подходит? — вмешался Джонни. — Она делает все, что делает Томми, еще и лучше.

— Ты же знаешь, как Папаша относился к женщинам в классическом полете…

— Я знаю, как ты относишься, — перебил его Джонни. — Но он ведь выпустил Лисс, когда мы пробовались у Старра. Хочешь сказать, Стелла недостаточно хороша для Вудс-Вэйленда?

— Джонни, послушай, Анжело не… — запротестовала Стелла.

— Я никогда этого не говорил, — возразил Марио. — Если уж на то пошло, она летает лучше Лисс…

— Вот, наконец-то ты это признал!

Марио нахмурился.

— Я этого никогда не отрицал. Просто есть разница, причем большая. Лисс занималась классическим полетом, а ты учил Стеллу выделывать всякие красивые штучки. Не знаю, впишется ли она.

— Черт побери, можно же что-нибудь новенькое попробовать.

Резко мотнув головой, Анжело жестом велел Джонни замолчать.

— Джок, ради бога, давай пока туда не лезть! Стел и так в шоу работы хватает. Пусть поработает с нами день-два, надо ведь кому-то подавать перекладину, а у нее отличный тайминг… сделает пару простых трюков. Как ты, Стел, попробуешь?

Она покосилась на Джонни.

— Конечно. Если босс не против.

— И еще одна вещь, которую я хочу прояснить, — сказал Джонни. — Анжело, ты, выходит, теперь всем рулишь…

Лицо Анжело болезненно сморщилось.

— Спорами мы ничего не добьемся. Поживем — увидим. В следующем сезоне…

— Я не собираюсь ждать весь сезон, — настаивал Джонни.

— Джок, не сегодня, — умоляюще сказал Марио. — Поговорим об этом позже, когда все немного уляжется.

— Тьфу ты, я просто хочу знать, ожидает ли Анжело, что мы будем прыгать по его свистку, или у нас, наконец, будет хоть немного демократии!

— Машина с двумя водителями далеко не уедет, — тихо произнес Анжело. — А двухголовой мартышке место в репризе.

Марио, нервно ломающий пальцы, добавил:

— Лично я не против, если Анжело хочет быть главным.

Анжело скривился.

— Вот уж спасибо, Мэтт. Удружил.

Он посмотрел на Томми:

— Есть возражения?

— Не-а. Ты босс, Анжело.

— Ну конечно, — рявкнул Джонни. — Вы с Мэттом сделали из Томми дрессированного кота! Щелкни бичом — прыгнет прямо в кольцо! Видит бог, я любил Папашу. Он был старым, вечно делал все по-своему, и я не возражал, что он раздает приказы направо-налево. Но одно дело, когда меня гоняет Папаша, и совсем другое, когда Анжело давит авторитетом!