Мэрион Брэдли – Трапеция (страница 88)

— Я могу чем-нибудь помочь?

Анжело качнул головой. Лицо его было мрачным и припухшим. Он сидел на нижней полке, Марио и Томми устроились на сундуке, занимавшем практически все оставшееся пространство.

— Нет, все нормально. Знаете, цирк довольно жестокое место. Я помню, как нам пришлось оставить в больнице Джо и Люсию. Мы уезжали, не зная, жива она или нет. Даже Лисс не могла задержаться. И все, что мы можем, это оставить Папашу Тони в чужом похоронном бюро с чужим священником, который позаботится, чтобы его отправили домой в приличном виде.

Джонни присел на полку позади Анжело и положил руку ему на плечо. Все время сборов люди заходили к ним, приносили соболезнования, тепло пожимали руки, интересовались, нельзя ли чем-то помочь. А потом робко говорили с явной искренностью, а порой и слезами на глазах, как все любили Тонио Сантелли. Как ни мило это было с их стороны, такие разговоры обернулись тяжелым испытанием. Но теперь их оставили в покое, и, хотя все мужчины в вагоне знали и любили Папашу Тони, они дали семье все, что могли: плотно прикрытую дверь, шумные разговоры о своих делах и хрупкую иллюзию уединения.

— Дядя Анжело, хочешь, я останусь с тобой? — спросил Джонни.

Мужчина покачал головой.

— И бросишь Стеллу одну? Нет, Джок, иди к ней. Я буду в порядке. А если мне что-то понадобится, Мэтт и Томми здесь, прямо за стенкой.

И снова долгое молчание. Наконец, Джонни сказал:

— Я тоже думал о той ночи, когда упали Джо и Люсия. В поезде Старра у нас был свой большой вагон, и не успел поезд отъехать, как прибежала Клео и рассовала детей по кроватям. К тому времени, как пришел Папаша Тони, мы все снова ревели. Бедняжка Лисс… помните, как она старалась нас утешить? Марку приходилось хуже всех, выл, не переставая. Он был уже большой, а Лисс все равно посадила его себе на колени и пыталась укачивать.

— Да, помню, — хрипло согласился Анжело. — Вы все были в таких полосатых красных ночных рубашках, и я ничего не мог с вами поделать, но пришел Папаша Тони, сел на кровать Лисс, посмотрел на вас и сказал… помнишь, Мэтт? Он сказал: «Ну-ну, не время устраивать всенощную, лучше помолиться за вашу мать, чем ее оплакивать». Он достал у Лисс из-под подушки четки и начал говорить «Аве Мария», и вы все один за другим перестали плакать и стали повторять за ним.

И Анжело снова спрятал лицо в ладонях.

— Да, — тихо сказал Джонни. — Но идея была хороша.

- É vero.

Анжело нащупал на полке нить маленьких черных бусин и принялся бормотать на итальянском. Джонни и Марио, склонив головы, вторили ему на английском.

«Апостольский символ» не был знаком Томми, но когда Анжело перешел на «Отче наш», Томми узнал молитву и присоединился к ним. Однако когда они начали «Аве Марию», Томми спрятал лицо, почувствовав подступающие слезы.

Он знал, что тоже должен молиться, но мог только горячо повторять раз за разом: «Боже, прошу, будь к нему милостив». Это ощущалось как-то неправильно, словно он играет на публику, драматизирует нечто реальное и страшное.

Бесконечные повторения удивляли его, и еще он пребывал в смущении, как и большинство протестантов, перед открытостью католических молитв. Анжело говорил их на итальянском, но Марио рядом с Томми молился на английском, и Томми, слушая звучащие вновь и вновь слова «Аве Марии», забеспокоился. Они все были где-то далеко и, очевидно, находили в молитвах странное успокоение, которое он не мог с ними разделить. Марио, прикрыв лицо руками и закрыв глаза, бормотал:

— Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь. Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…

Томми молча сидел рядом с ними, чувствуя, как сжимается горло, а молитва повторялась раз за разом, завершаясь тихим «ныне и в час смерти нашей». В час нашей смерти. В час смерти Папаши Тони. Он отчаянно боялся расплакаться.

Казалось, прошло очень много времени, прежде чем они закончили, и Анжело отложил четки. Он выглядел спокойнее, голос сделался тверже. Томми почувствовал, что семья хочет побыть наедине. Он сбивчиво пожелал Анжело доброй ночи, и мужчина обнял его за пояс.

— Ты знаешь, Том, он тебя любил. Как одного из нас.

— Я тоже любил его, Анжело, — ответил Томми, зная, что в глазах его стоят слезы.

— Как будто он был мне родным дедушкой.

— Знаю, — Анжело притянул его ближе и поцеловал. — Спокойной ночи, figlio. Благослови тебя Господь.

Вернувшись в свое купе, Томми стянул одежду и залез на верхнюю полку. Он не спал, слушая стук колес и унылый зов паровозного гудка, посылающего в ночь свой вечный плач.

Кто одинок? Я одино-о-о-ок.

Он больше не знал, появилась ли влага на его щеках из-за Папаши Тони или печали этого плача. Спустя долгое время в купе посветлело от тусклого света из коридора, и Марио, сев на нижнюю полку, принялся раздеваться.

Томми, свесившись вниз, прошептал:

— Как Анжело?

— Спит. Медсестра дала пару таблеток, и я смог уговорить его их принять.

Убойная, видать, штука. Он отключился за секунду. Тебе, бедолага, тоже не спится? Спускайся сюда, если хочешь.

Томми перебрался вниз.

— Его смерть сильно пришибла Анжело. Нам этого не понять, — сказал Марио.

— Они были очень близки.

— Знаю. Джо и Люсия вышли из игры — не по своей вине, конечно — и у него по сути остался только Анжело, — Марио умолк на секунду. — Хотя, знаешь, я был бы не прочь так уйти. Он никогда не будет старым, дряхлым и больным. И он прожил достаточно, чтобы увидеть, как мы снова выбираемся наверх.

— Он никогда не выйдет на пенсию и не осядет дома, наслаждаясь спокойной жизнью.

— А он бы никогда не вышел на пенсию, Томми. Он любил летать. И он умер, выполнив сложный трюк, слыша аплодисменты, зная… Меня должно ужасать, что он ушел неожиданно, не получив шанса примириться с Богом…

— Насчет чего он должен примиряться с Богом? — спросил Томми. — Он был хорошим человеком!

— Я все время забываю, что ты не католик. Считается, что умереть без священника и шанса покаяться во всех грехах, которые остались на твоей совести, это ужасно. Но… — Марио сглотнул. — С другой стороны, я очень рад, что он умер в воздухе. Занимаясь любимым делом. Неприятно думать, что Бог может этого не понять.

— Я бы не стал особенно ценить Бога, который этого не понимает, — яростно сказал Томми.

Сам Папаша Тони не уставал повторять, какой быстрой и милосердной была смерть его родителей.

А я и не знал. Меня даже не было там, когда они умерли.

И с трагической для своего возраста зрелостью он осознал, что его место действительно здесь, с Марио.

— Я так его любил, Томми, — сказал Марио. — Он был для меня отцом. Я ведь совсем не помню своего настоящего отца.

— Марио, он гордился тобой. Он знал, что ты снова поднимешь Сантелли на вершину.

— Я рад, что смог сделать для него хотя бы это. Я так часто его подводил.

Томми нашел в темноте руку Марио и сжал ее, чувствуя, что сейчас подходящее время для того, что он собирался сказать.

— Слушай, а ведь Папаша Тони знал о… нас с тобой, понимаешь?

— Che… Почему ты так решил?

Томми пересказал ему разговор во время памятной партии в шашки, и Марио сделал долгий дрожащий вдох.

— Я порой подозревал, что он в курсе. И весь покрывался холодным потом, — он приподнялся на локте. — Он доверил тебя мне, Томми. Даже после… после той переделки, в которую я угодил. Ну, я тебе рассказывал.

— Нет, никогда, — возразил Томми.

— Как же нет? Я говорил, что попал в неприятности, вылетел из колледжа…

— Ты просто рассказывал, что был в тюрьме, — пробормотал Томми. — Пару раз пообещал рассказать подробнее, но так и не рассказал.

Настала тишина. Поезд загудел на железнодорожном переезде. В черном квадрате окна мелькнули красные огни, и снова воцарилась темнота — поезд летел через город, оставляя его позади.

— Я был жутко молод, — начал, наконец, Марио. — Семнадцать. И жутко пьян. Встретил одного паренька из балетной школы. Мы правда только дурачились. Вот только выбрали не то место и не то время, и полиция нас буквально замела.

Когда нас стали опрашивать, паренек запаниковал, изменил свою историю и сказал… ну, он сказал, якобы это была целиком и полностью моя идея. В итоге на меня повесили совращение малолетнего и еще парочку вещей. К тому же я был так туп и так пьян, что, когда нас забирали, жутко испугался, что наживу проблем из-за посещения бара, и клятвенно уверял, будто мне уже есть двадцать один. В результате меня оформили как взрослого, а к взрослым с такой статьей отношение мягко говоря не слишком хорошее.

Его голос упал.

— Мне сказали, что я имею право на телефонный звонок, но я слишком боялся звонить Джо или Анжело и не мог дозвониться до Барта.

Томми задумался, не о Барте ли Ридере речь, но не стал перебивать.

— Когда я не появился дома и на третий день, Люсия начала обзванивать больницы. В конце концов добралась и до полицейского участка. Папаша, явившись внести за меня залог, разумеется, первым делом сообщил им мой настоящий возраст. Меня перевели в ведомство ювенальной юстиции. Но к тому времени мне уже здорово досталось, я просидел в окружной тюрьме три дня.

Его лицо было мрачное и отстраненное: в мыслях он снова переживал те горькие события.