Мэрион Брэдли – Лесная обитель (страница 60)
«Не усомнятся? – словно в тумане, размышляла она. – А ты-то сам что думаешь, старик, если вообще веришь в Богиню? Согласно твоим законам, венку должно увять и засохнуть на моем челе!» Но это уже не имело никакого значения. Эйлан казалось, что она выше всех здешних разногласий, интриг и свар, она парит над ними и с каждым мгновением удаляется все дальше.
– Питье быстро на нее действует, – пробормотал Арданос и жестом велел девушкам отойти подальше. – Послушай, дитя мое… я знаю, что ты меня все еще слышишь… – И голос его зазвучал распевным обрядовым речитативом.
Эйлан знала, что он говорит что-то чрезвычайно важное, что-то, что ей непременно должно запомнить… но что именно? Время шло, Арданос куда-то исчез. Да что ей за дело до его слов? Ей чудилось, будто она парит над зеленой тьмой. Даже верхушки самых высоких деревьев остались где-то далеко внизу. Ее куда-то несли – кажется, на носилках, – затем опустили на землю и помогли встать. Она ощущала рядом присутствие Кейлин и еще чье-то, наверное, Латис. Поддерживая ее под руки с двух сторон, жрицы втянули Эйлан в торжественную процессию и повели к кругу факелов, опоясавшему священный холм.
Эйлан в достаточной мере осознавала происходящее, чтобы на миг отпрянуть при виде трехногого табурета. Есть какая-то причина, почему ей нельзя на него садиться: какой-то грех лежит на душе… Но прислужницы настойчиво влекли ее вперед, и Эйлан подумала, что, если не в силах припомнить своей вины, возможно, не так уж она и серьезна.
В жертву уже принесли священного быка – и люди вкусили его мяса. Жрецы разыграли ритуальное действо, в котором молодой бог отвоевывает урожай у старого. Теперь настала пора вопросить о знамениях для грядущей осени. На востоке вставала луна равноденствия – луна урожая, – золотая, как украшения Верховной жрицы.
«Призри на меня, Владычица, – с трудом подбирая слова, молилась про себя Эйлан. – Охрани и защити меня!»
Жрица-прислужница загодя вложила ей в руку маленький ритуальный кинжал – золотой, с изогнутым лезвием. Эйлан воздела клинок над головой – и одним быстрым движением вонзила его в палец. Она ощутила резкую боль; на подушечке пальца тускло блеснула густая кровь. Прислужницы подставили золотую чашу – три тяжелые алые капли упали в нее. Чаша была до краев полна водой из Священного источника, на поверхности плавали листья омелы. Не рука человека сажает это священное растение: омела растет между небом и землей и вбирает в себя саму суть молнии, ее породившей.
Чьи-то руки развернули Эйлан; она ощутила сзади под коленями твердый деревянный край табурета и села. На миг закружилась голова: жрецы подняли табурет и понесли ее к кургану. Жрицы-прислужницы отошли назад.
Друиды запели. Эйлан казалось, будто она падает или, наоборот, возносится ввысь – она улетала на крыльях песни куда-то за пределы обыденной действительности. И чего она так боялась? Здесь она парит в воздухе, не зная желаний, ни в чем не испытывая нужды, довольствуясь просто тем, что существует…
В глаза ей ударил слепящий свет факелов. Внизу, под холмом, собралась огромная толпа, но все лица расплывались, сливались в одно. Взгляды, устремленные на нее, ощущались как тяжкое, давящее бремя, силой возвращали ее в некое место, которое находилось в границах мира и все-таки не принадлежало ему.
– Дети Дон, для чего вы здесь? – Голос Арданоса звучал словно бы откуда-то издалека.
– Мы взыскуем благословения Богини, – откликнулся мужской голос.
– Так призовите Ее!
Ноздри Эйлан затрепетали: вокруг нее заклубился дым, напоенный тяжелым ароматом священных трав. Она непроизвольно вдохнула – и у нее перехватило горло; мир стремительно завращался, она едва не рухнула с табурета; словно со стороны она услышала свой собственный жалобный стон. Откуда-то снизу доносился тысячеустный гул: голоса взывали, взывали…
«Я – Эйлан… Эйлан…» Молодая женщина, пронзительно вскрикивая, крепко цеплялась за свое истинное «я», в то время как молящие голоса звучали все настойчивее, накатывали на нее со всех сторон: их неодолимый натиск она ощущала как физическую боль. И в то же время позади нее – а может быть, изнутри нее – напирала, требуя впустить, иная сила. Эйлан сопротивлялась, тело ее сотрясали судороги, сдавливая и сминая ее собственную сущность; жрицу захлестывал ужас – она задыхалась. «Помоги!» – взывал ее дух.
Эйлан тяжело завалилась вперед: прямо перед нею мерцала вода. Голос, идущий словно бы из глубин ее естества, промолвил:
«Дочь моя, я всегда здесь, рядом. Чтобы увидеть Меня, тебе достаточно поглядеть в Священный источник».
– Посмотри в воду, Госпожа, – раздался властный голос где-то совсем рядом. – Загляни в чашу – и
На растревоженной поверхности воды постепенно проступал чей-то образ. Рябь улеглась, и Эйлан увидела: в чаше отражается не ее лицо; эти черты были ей незнакомы. Она в панике отшатнулась – и снова послышался голос:
«Дочь моя, теперь отдохни. Дух твой в Моих руках».
Вместе с этими словами Эйлан захлестнула уже знакомая волна любви. Молодая женщина вздохнула – и так же доверчиво, как она некогда вручила себя Гаю, погрузилась в теплые, утешительные объятия Владычицы.
Словно издалека, со стороны, Эйлан почувствовала, как тело ее распрямилось – и вот она уже встала во весь рост, откинула покрывало и воздела руки к луне.
– Се, Владычица Жизни явилась к нам! – возвысила голос Кейлин. – Приветствуйте же ее!
Многоголосый гул нарастал, как прилив: волна подхватила Эйлан и унесла в те далекие пределы, откуда она могла с изумлением, но без страха наблюдать, как говорит и движется покинутая ею телесная оболочка.
Ликующие крики постепенно стихли. Верховная жрица снова опустилась на сиденье: божественная сущность, заполнившая ее бренное тело, с бесконечным терпением ожидала ответа от рода человеческого.
– Люди пришли к тебе с вопросами, – промолвил архидруид, и, поскольку обратился он к ней на древнем наречии Мудрых, Великая Богиня ответствовала ему на том же языке.
Задав очередной вопрос, жрец оборачивался к народу и говорил что-то на языке, всем понятном. Эйлан слушала из запредельной дали; ей казалось странным, что толкования друида – если это, конечно, и впрямь был перевод, – имели так мало общего с речами Богини. Это неправильно, так быть не должно, думала Эйлан. Но может быть, ей просто плохо слышно; кроме того, в тех далеких сферах, где она обрела приют, все это казалось совершенно неважным.
Вопросы следовали один за другим, но по мере того, как шло время, Эйлан осознала, что постепенно утрачивает четкость восприятия. Ей показалось, что Арданос, нахмурившись, склонился к ней.
– Владычица, мы благодарим тебя за твои речи. Пора тебе покинуть телесную оболочку, посредством которой ты возвестила нам свою волю. Хвала тебе и прощай! – Архидруид выловил веточку омелы из золотой чаши и окропил жрицу водой.
На мгновение Эйлан словно ослепла; тело ее забилось в судорогах. Ее пронзила острая боль, и под переливчатый перезвон серебряных колокольцев она погрузилась во тьму.
Первое, что услышала Эйлан, постепенно приходя в сознание, – это пение жриц. Эйлан знала этот гимн; кажется, когда-то его пела и она, но прямо сейчас все ее тело ныло, голова кружилась, она не могла издать ни звука. Тугой венок уже не сдавливал ей голову; кто-то омывал ей лоб и руки. Ей подали напиться воды, чей-то голос зашептал ей на ухо ласковые слова. «Кейлин…» Эйлан почувствовала, как ее подняли и усадили на носилки.
– Хвала тебе! – выводили женские голоса.
– Бриллиант в ночи! – отвечали друиды.
– О краса небес… Матерь ясных звезд… Питомица Солнца… – Жрицы воздевали белые руки к серебряной луне.
– Властительница звезд… – выпевали они, и гулкие мужские голоса припевом вторили: – Бриллиант в ночи!
Придя в себя, Эйлан поняла, что лежит в своей собственной постели в Доме Верховной жрицы – казалось, со времен испытания прошла целая вечность. Свет факелов больше не слепил ей глаза, воздействие священного напитка наконец-то начало ослабевать, в голове прояснилось. На ум ей неожиданно пришли строки древней баллады:
«И украшенья совлекли с нее, и бросили в огонь священные цветы…» Эйлан не помнила, откуда эти слова, но знала, что венки ее и впрямь сожгли в пламени и в воздухе разлился сладкий аромат. Перед ее внутренним взором постепенно воскресали события той ночи: пение жриц, серебряная луна.
Эйлан знала, что ей задавали вопросы, но оказалось, что она не помнит ни слова из своих ответов. Однако, чего бы уж она ни наговорила, народ вроде бы остался доволен.
«И Великая Богиня тоже, – подумала про себя молодая женщина. – Она все-таки не покарала меня смертью!» Во всяком случае, пока еще нет, хотя, возможно, наступит день, когда она, Эйлан, об этом пожалеет. Желудок ее был все еще расстроен; все тело ныло, как будто ее избивали палками, – а завтра ей наверняка станет еще хуже. Но болел живот, а не лоно. Она прошла испытание – и выжила.
– Доброй ночи, Владычица, – промолвила Эйлид от двери. – Отдыхай, набирайся сил.
«Владычица…» – повторила про себя Эйлан. Значит, это правда. Она стала Владычицей Вернеметона.