Мэрион Брэдли – Лесная обитель (страница 35)

Где-то совсем близко прозвучал отрывистый приказ, и размеренный топот подбитых гвоздями сандалий разом смолк. Кинрик поморщился, радуясь, что ветер дует с моря и разбойники не услышали зловещей поступи. Они б еще в сигнальные рожки затрубили, эти легионеры! Бритты далеко не так хорошо вышколены, зато передвигаются куда тише.

Кинрик внутренне напрягся: так бывало всякий раз, как в тумане проглядывал гребень римского шлема. Ему и в голову не могло прийти, что однажды он станет сражаться плечом к плечу с заклятым врагом. Но если во имя высшего блага даже Бендейгид способен на время забыть о ненависти, ему, Кинрику, ничего не остается, кроме как последовать примеру приемного отца.

Бендейгид тронул его за рукав, Кинрик замер и вгляделся сквозь бахрому низкорослых осин, что неровной полосой протянулись между ними и берегом. Тянуло дымом костра и мерзким смрадом – эти бандиты и яму-то для отхожего места выкопали кое-как. Правду говорит пословица: каков ком, такова от него и вонь. Юноша снял с плеча щит и крепче перехватил копье.

Сердце Кинрика непривычно заколотилось в груди, во рту пересохло. «Ты ж мечтал о настоящей битве, чего же ты боишься? – спрашивал он себя. – Или ты стал бы прятаться за юбками Реис, если бы оказался дома в ту ночь, когда пришли разбойники?» При этой мысли паника уступила место ярости.

Римляне затрубили в трубы. Бендейгид гортанно заревел; Кинрик осознал, что тоже вопит во все горло. Бритты с воем ринулись вперед. Кинрик ломился сквозь деревья с копьем наперевес и слышал, как наступают римляне, чеканя шаг: грозный топот вторил бриттским боевым кличам.

Римляне обрушились на неприятеля, бритты зашли с тыла. Один из разбойников обернулся; в тумане силуэт его расплывался, он казался настоящим чудовищем. Ну так он чудовище и есть! Кинрик ударил копьем снизу вверх: сказалась воинская выучка. Его швырнуло назад, раздался душераздирающий вопль: острие вошло в плоть. Но размышлять было некогда; на него уже бежал новый противник. Меч с грохотом обрушился на щит. Краем глаза юноша видел, как римские солдаты сосредоточенно и четко прорубаются сквозь ряды скоттов и каледонцев, сокрушая на своем пути всех и вся. Кинрик выдернул копье и размахнулся снова, в каждом искаженном лице видя врага.

Кинрик понятия не имел, сколько времени прошло – полдня или, может, половина жизни, когда вдруг осознал, что больше никто на него не нападает. Повсюду вокруг валялись бездыханные тела; Бендейгид деловито добивал тех, кто еще дышал. Кинрик весь перепачкался в крови, но, по-видимому, кровь эта была не его, а чужая: на нем самом не осталось и царапины. В какой-то момент он упал и уже попрощался было с жизнью, но один из легионеров подоспел к бритту на помощь и прикрыл его широким прямоугольным щитом, давая возможность подняться на ноги.

Молодой бритт вдруг осознал, что можно ненавидеть врага и одновременно им восхищаться. Он никогда не сможет проникнуться к захватчикам теплыми чувствами, но у них есть чему поучиться. В тот момент юноша даже готов был примириться с тем, что в его собственных жилах течет кровь римлян. Затрещало пламя: Арданос распорядился сжечь вражеские куррахи. Тошнотворно запахло горелой плотью; круглые, обтянутые кожей лодки весело заполыхали. Кинрик отвернулся: его затошнило.

Один из куррахов жечь не стали; сохранили жизнь и одному из разбойников: его ослепили и усадили в лодку.

Арданос воздел руки к небесам и прокричал что-то на древнем наречии, ведомом только друидам. На мгновение ветер улегся, а затем переменился и подул в сторону моря. Архидруид положил руку на борт лодки, удерживая ее на месте.

– Я призвал для тебя попутный ветер, – сказал он разбойнику. – Если боги к тебе благосклонны, ты вернешься на Эриу. Так стань нашим посланником и передай от нас своим соплеменникам: если вы снова явитесь на здешние берега, такая же участь ожидает всех и каждого, – свирепо докончил Арданос.

Видение погасло. Эйлан, вся дрожа, в изнеможении откинулась назад. Ей еще не приходилось видеть настоящей битвы, и девушка преисполнилась ужаса – и однако же испытала свирепую радость, видя, как разбойники гибнут один за другим. Ведь кто-то из них убил ее мать и, может быть, маленькую сестренку и поджег дом, в котором она родилась.

Эйлан неотрывно глядела на воду, пытаясь высмотреть лицо Гая, но тщетно. Может статься, он пал в какой-нибудь из мелких стычек с врагом, так и не узнав, что она вовсе не погибла в пламени пожара? Что ж, пусть лучше Гай считает ее умершей, нежели думает, будто она изменила его памяти, снова и снова внушала себе девушка, но, к вящему ее удивлению, мысль о том, что Гая, возможно, нет в живых, причиняла ей невыносимую боль – даже сейчас. В ту ночь, когда они сидели вместе у костров Белтайна, казалось, будто души их слились воедино. Если бы Гая убили, она наверняка бы это почувствовала.

Но со временем спокойная и размеренная жизнь в Лесной обители утишила боль, и даже воспоминания о Гае и о том, что не сбылось, утратили мучительную остроту.

Вместе с прочими послушницами Эйлан в свой черед отправлялась собирать священные травы, узнавая, какие должно срывать при определенном положении солнца или луны.

– Знание о травах древнее, нежели даже друиды, – как-то раз поведала ей по секрету Миэллин, когда девушек поставили в пару. Миэллин, при том, что она вступила в Лесную обитель давным-давно, была лишь несколькими годами старше Эйлан, и подруг, как самых младших, частенько посылали на какую-нибудь работу вдвоем. Миэллин решила стать жрицей-целительницей и уже научилась очень многому. – Оно отчасти восходит к далекому прошлому, когда наш народ еще не пришел в эту землю.

Весна выдалась дождливая; по берегам ручья, петляющего по полям за Лесной обителью, чернобыльник вымахал девушкам по пояс. Эйлан обрывала листья со стебля, и от острого, пряного запаха кружилась голова. Жрицы использовали чернобыльник для того, чтобы вызывать видения, – а еще добавляли в настойку, снимающую боль в мышцах.

– Кейлин мне немного об этом рассказывала, – откликнулась Эйлан. – В стародавние времена, говорит она, в Британии вообще не было жрецов-друидов. Когда наш народ пришел на этот остров, воины перебили жрецов покоренных племен, но не посмели поднять руку на жриц Великой Матери. Наши ведуньи многому научились у них и прибавили к своим познаниям древнюю мудрость.

– Это правда, – подтвердила Миэллин, проходя чуть дальше вдоль ручья. – Кейлин изучала эти материи куда глубже меня, кроме того, она – одна из жриц-Прорицательниц. Вот они, по крайней мере, появились здесь за много сотен лет до Лесной обители – и задолго до того, как на острове Британия утвердился орден друидов. Говорят, будто первые жрицы приплыли сюда с острова далеко в западном океане, который сейчас погребен под волнами. А с ними явился жрец, которого называли мерлином, то есть кречетом, – он принес учение о звездах и о стоячих камнях.

Девушки на мгновение задумались, пытаясь охватить мысленным взором такую невообразимую древность. Но вот легкий ветерок всколыхнул их юбки и вернул юных послушниц в настоящее – к красоте мира вокруг. Повсюду, куда ни глянь, зеленела и цвела весна.

– Это златоцвет или кервель? – Эйлан указала на густые низкорослые кустики с ярко-зелеными перистыми листочками.

– Кервель. Видишь, какие у него хрупкие, тонкие стебельки? Он только-только пошел в рост. А златоцвет не отмирает на зиму, и стебли у него одревесневшие. Но листья похожи, что правда, то правда.

– Сколько же всего нужно запомнить! – всплеснула руками Эйлан. – А если наш народ не всегда жил здесь, откуда же мы все это узнали?

– Люди – скитальцы по природе своей, хотя, неотлучно живя тут, в Лесной обители, ты с трудом в это поверишь, – объяснила Миэллин. – Любой народ откуда-то да пришел и, осваиваясь на новом месте, должен был учиться у местных жителей. Последние из наших племен переселились на этот остров всего-то навсего за сотню лет до появления римлян и примерно из тех же самых областей мира.

– Если мы с римлянами когда-то были соседями, они, казалось бы, должны знать нас куда лучше, – промолвила Эйлан.

– Они знали достаточно, чтобы наши воины внушали им страх. – Миэллин недобро усмехнулась. – Может, поэтому они и распространяют про нас все эти гнусные сплетни. Вот скажи, Эйлан, ты когда-нибудь видела, чтобы на наших алтарях кого-нибудь сжигали – будь то мужчину либо женщину?

– Нет, у нас если и предают смерти, то только преступников, – отвечала Эйлан. – Как только у римлян язык поворачивается такое про нас рассказывать?

– А что с них взять? Они же совсем невежественны, – презрительно бросила Миэллин. – Все свои познания они записывают на кусках кожи, на вощеных дощечках или на каменных табличках и считают это мудростью. Ну, запечатлеешь ты знание на камне, и что толку? Даже мне, совсем юной жрице, известно: мудрость приходит вместе с пониманием, начертанным в сердце. Как можно учиться травознанию по книге? Тут и словами-то всего не расскажешь! Нужно самой отыскивать цветы и травы, изучить их, полюбить их, наблюдать, как они растут. Только тогда ты сможешь использовать их в целительстве – ибо душа растений заговорит с тобою.