Мэрион Брэдли – Лесная обитель (страница 37)

– Миэллин, замолчи! – воскликнула Латис. – Ты сама знаешь, нельзя такое говорить – даже шепотом!

– Я говорю правду, а если жрецам это не по нраву, я спрошу их, по какому праву они заставляют меня лгать. – Но голос девушка все-таки понизила. – Эйлан, осторожно – у тебя корзинка наклонилась! Мы столько сил и времени потратили, собирая эти листья, – еще не хватало вывалить их на пол, чтоб запачкались!

Эйлан перехватила корзину понадежнее.

– Некоторые истины не должно облекать в слова – тем более во всеуслышание, – назидательно произнесла Латис.

– Да, так говорят, – не унималась Миэллин, – и, как правило, это как раз те истины, о которых надо бы кричать на всех углах.

– В глазах богов это, возможно, и так, – отозвалась старуха. – Но ты не хуже меня знаешь, что здесь всем заправляют не боги, а мужчины.

– Что ж, если правду нельзя говорить в стенах, возведенных друидами, тогда где же, во имя всех богов, ей место? – твердо стояла на своем Миэллин.

– Одним богам то ведомо! – вздохнула Латис. – Я дожила до седых волос, потому что занималась своими травами и в другие дела не лезла; и тебе то же советую. Травы, во всяком случае, не лгут.

– Эйлан такого выбора не дано, – промолвила Миэллин. – В ближайшие шесть лун ей предстоит неотлучно находиться при Лианнон.

– Оставайся верна себе, дитя. – Старая Латис взяла девушку за подбородок, не давая ей отвернуться. – Если ты знаешь собственное сердце, то у тебя всегда будет хотя бы один друг, который не обманет и не солжет.

Жрица сказала правду. С приходом следующей луны Эйлан отвели к Лианнон и познакомили со сложным церемониалом сопровождения Верховной жрицы на людях – то есть всякий раз, как Лианнон покидала свое жилище в Лесной обители. Девушка научилась облачать Лианнон для праздничных церемоний, что оказалось куда сложнее, нежели выглядело на первый взгляд, ведь с началом обряда никто не имел права коснуться жрицы даже кончиком пальца. Девушка разделяла с Лианнон долгое ритуальное затворничество, в течение которого Верховная жрица готовилась к таинству, и после ухаживала за изнемогшей Прорицательницей, ведь обряд отнимал у нее все силы.

Тогда-то Эйлан и узнала, сколь дорогой ценой платит Лианнон за благоговейное уважение и почести, которыми окружена. Боги взыскивают сполна с той, что дерзает говорить от их имени. Сама Лианнон порою бывала и забывчивой, и рассеянной, но когда она облачалась в одежды Прорицательницы, на нее нисходила некая потусторонняя сила. Эйлан поняла, что Лианнон была избрана не столько за твердость воли или за мудрость, сколько за то, что, когда нужно, она умела отрешиться от собственного «я».

Сбрасывая свою человеческую суть вместе с повседневным платьем, Лианнон всецело открывалась Богине, и Богиня вещала ее устами. В эти мгновения она и впрямь была великой Жрицей – больше, чем человеком, думала Эйлан. А платой за то, что она становилась вместилищем для такой великой силы, были муки телесные и душевные, и Эйлан с каждым днем проникалась все большим уважением к Лианнон, видя, как она платит эту цену, ни о чем не жалея – или, во всяком случае, не жалуясь.

Сопровождая Лианнон, Эйлан впервые покинула Лесную обитель и вышла за пределы окрестного леса. Именно тогда девушка осознала, насколько изменили ее последние несколько недель. Даже Дом дев показался вдруг чужим и далеким. Когда новоприбывшие послушницы разбежались в разные стороны, уступая ей дорогу, она едва скользнула по ним взглядом и лишь потом поняла, что девочки почувствовали в ней ту же нездешнюю безмятежность, что сама она видела в Лианнон.

Наверное, этот праздник летнего солнцестояния ничем не отличался от всех прочих. Эйлан уже много раз доводилось видеть и Игрища, и ярмарку, и громадный костер в честь Солнца. Но после стольких месяцев, проведенных в уединении Лесной обители, неумолчная болтовня и гомон резали ей слух; девушка чувствовала, что задыхается от едких запахов людского пота и лошадей. Даже яркие ткани навесов, воздвигнутых торговцами над прилавками, раздражали Эйлан.

В день середины лета мужи выходили помериться силой в состязаниях, дабы позабавить богов и людей и даровать силу будущему урожаю. Эйлан равнодушно наблюдала за борцами и бегунами: потные тела участников казались отталкивающе грубыми и уродливыми. Сейчас у нее в голове не укладывалось, как она могла когда-то мечтать о том, чтобы возлечь с мужчиной.

Победителя Игрищ увенчали летними цветами и проводили на почетное место. Вспоминая все то, что она узнала о Таинствах, Эйлан смотрела на происходящее новым взглядом. В час нужды, а в некоторых племенах и раз в семь лет, на глазах у нового Летнего короля сжигали его предшественника; даже сейчас в избраннике ощущалось нечто от исконной святости. Империя уничтожила или романизировала наследников бриттских вождей, но пока мужи готовы жертвовать собою во имя своего народа, римлянам не удастся искоренить Священных королей: каждый год они становятся заложниками благополучия всех тех, кто уже не понимает их роли.

Если в грядущем году приключится какое-нибудь великое несчастье и понадобится принести жертву богам, то, невзирая на все запреты римлян, именно этот молодой герой окажется под ударом. А в награду за его готовность умереть за свой народ ему единственному из всех мужчин дозволяется возлечь с любой женщиной, какая ему приглянется – хотя бы даже и с девой из Лесной обители, буде на то его желание.

Эйлан держалась поближе к Лианнон, наблюдая, как воины выхватывают из костра пылающие головни и, состязаясь друг с другом, пытаются подбросить их к небу как можно выше, чтобы посевы лучше росли. Народ вел себя все более шумно и разнузданно: все перепились и расходились не на шутку; праздник близился к концу. Но никто не дерзнет ей докучать, пока она рядом с Верховной жрицей. Даже Летний король на памяти людской никогда не злоупотреблял так своими правами.

Девушка сидела рядом с Кейлин и Диэдой, радуясь, что в присутствии Лианнон и ее грозного телохранителя, дюжего здоровяка Гува, ей бояться нечего. Оставалось только надеяться, что и для остальных жриц, пришедших на праздник с ними вместе, все сошло благополучно.

Лишь несколько недель спустя Эйлан узнала, почему ее подруга Миэллин вернулась с празднества такая бледная и задумчивая и почему ей так часто неможется. Эйлид объяснила ей, в чем дело, когда в один прекрасный день Миэллин исчезла, но к тому времени уже вся Лесная обитель гудела, как пчелиный улей, обсуждая животрепещущую новость.

– Эйлан, она в тягости, – шепотом поведала Эйлид, качая головой, как если бы до сих пор не могла прийти в себя от изумления. – Ее выбрал победитель Игрищ. Лианнон очень встревожилась и рассердилась, узнав об этом, и отослала Миэллин в хижину близ прозрачного озерца – пожить некоторое время в затворничестве и поразмышлять в одиночестве.

– Но это же несправедливо! – вскинулась Эйлан. – Если выбор победителя пал на нее, как могла она ему отказать? Это было бы святотатством. – Или жрецы позабыли свое собственное учение?

– Старшие жрицы говорят, что ей следовало держаться от него подальше. В конце концов, женщин в наших краях хватает. Уж я бы нашла способ от него скрыться, если бы заметила, что он на меня загляделся!

Эйлан вынуждена была признать, что и она постаралась бы как-нибудь избежать внимания Летнего короля. Но у девушки хватило благоразумия не сказать об этом вслух, когда Миэллин снова появилась среди жриц, и ее свободное платье уже не скрывало округлившегося живота.

Лето шло своим чередом; настала вторая годовщина приезда Эйлан в Лесную обитель.

К тому времени ей уже довелось прислуживать Верховной жрице на пяти-шести празднествах, и мысль о том, чтобы самой стать Прорицательницей, утратила для девушки всякую привлекательность. Но Эйлан понимала, что если выбор друидов падет на нее, с ее желаниями никто не посчитается. Она не могла не знать, что жрецы приходят к Лианнон перед каждым обрядом – якобы помочь ее подготовить. Но однажды, когда неплотно прикрытая дверь распахнулась, послушница увидела, как пожилая жрица, погруженная в транс, безвольно обмякла в кресле, а Арданос нараспев твердит ей что-то на ухо.

Той ночью Эйлан напряженно следила за тем, как дух Великой Богини снизошел на Верховную жрицу, и морщилась, словно от боли, когда Лианнон сбивалась и бормотала что-то неразборчивое: одни ответы с трудом можно было понять, зато другие звучали четко и ясно. Это было все равно что наблюдать, как рвется и мечется слишком туго взнузданный конь – словно нечто внутри жрицы вступило в противоборство с силой, ее переполняющей.

«Друиды подчиняют ее себе, – в ужасе осознала девушка, сидя у постели Лианнон той ночью, когда все закончилось. – Они опутывают ее чарами, так, что она может произносить только те слова, которые совпадают с их волей!»

Наверное, именно поэтому Великая Богиня являлась не всегда, невзирая на проведенный ритуал, и свои ответы Лианнон черпала в собственной мудрости или, может статься, просто повторяла слова, которым научили ее жрецы. Эйлан казалось, что такие моменты для жрицы особенно изнурительны. И даже когда Прорицательница погружалась в транс на самом деле, она могла ответить только на те вопросы, что ей задавались; и со временем Эйлан заподозрила, что друиды управляют еще и теми, кому позволено жрицу расспрашивать. Да, истинные откровения тоже иногда случались; но, как обнаружила Эйлан, касались они только самых маловажных дел. Если они и приходили от Богини, то обычно большого значения не имели – ни для тех, кто вопрошал, ни для тех, кто слышал.