Мэрион Брэдли – Лесная обитель (страница 34)

Эйлан очень хотелось научиться музыке, чтобы подыгрывать поющим, но в один из тех редких случаев, когда ей дозволили побыть немного с Кейлин, жрица сказала, что женщины не играют на арфе во время обрядовых церемоний.

– Но почему? Ведь в наши дни женщины могут быть бардами, как Диэда, разве не так? Да ты и сама на арфе играешь!

День выдался теплый, и в роще за оградой обители какой-то молодой жрец из школы друидов, которая находилась за полями неподалеку, как раз осваивал арфу. Получалось у него неважно, ну да на арфе трудно сыграть настолько плохо, чтобы уши резало. Хотя мелодия то и дело обрывалась, каждая нота звучала чисто и звонко.

– У меня не арфа, а лира. Это первый подарок, который я получила от Лианнон, я на ней вот уже много лет играю, так что никто не смеет возражать. А такой талант, как у Диэды, отрицать невозможно. – Темные глаза Кейлин недобро вспыхнули.

– Но это же полнейшая бессмыслица! Почему мне-то нельзя поучиться? – не отступалась Эйлан. Как бы плохо она ни играла, у нее наверняка получится лучше, чем у горе-музыканта за оградой: ведь он, по-видимому, даже не замечает, что, по мере того как становится жарче, верхние струны все сильнее расстраиваются.

– Разумеется, бессмыслица, – отозвалась Кейлин. – Многое из того, что говорят жрецы, не имеет ни малейшего смысла, и сами они отлично это знают. Вот одна из причин, почему мне никогда не дозволят стать преемницей Лианнон. Арданос понимает, что мне это тоже известно.

– А ты хочешь стать Верховной жрицей? – спросила Эйлан. Глаза ее округлились от изумления.

– Храни меня Небеса! – с жаром запротестовала Кейлин. – Я ж не соглашусь покорствовать воле жрецов, я буду противостоять им каждый день и час своей жизни – а это все равно что о каменную стену головой биться. Правление и власть мужчины приберегают для себя. И сдается мне, что с приходом римлян лучше не стало – только хуже. Мужчины прибрали к рукам оружие, арфы и все прочее; вот разве что родовые муки, кастрюли да ткацкий станок им ни к чему. Больше скажу: они бы охотно заявили, что не женское это дело – служить богам, да только не найдется такого дурня, который бы в это поверил. Но почему тебе так хочется научиться играть на арфе?

– Потому что я очень люблю музыку, а петь не умею, – призналась Эйлан.

– Голос у тебя не сильный, но приятный, я же слышала.

– Дедушка говорит, что в сравнении с Диэдой я квакаю как лягушка, – пожаловалась Эйлан. – В нашем доме всегда пела только она.

– Думаю, твой дедушка ошибается; но на сей раз спорить не стану – даже я признаю, что он один из величайших наших бардов. У Диэды на диво красивый голос: видимо, она унаследовала свой талант от отца. Рядом с твоей родственницей все мы квакаем как лягушки, дитя, так что не горюй. Ты можешь выучить сказания о богах, даже если не сумеешь спеть их так же красиво, как она; и, сдается мне, ты легко овладеешь песенными заклинаниями и заговорами. Прекрасный голос даже среди бардов – большая редкость!

И в самом деле, Эйлан затвердила наизусть и научилась петь множество заклинаний; ей даже открыли несколько Слов Силы, тех, что попроще, – уже на первом году обучения.

Однажды Кейлин, обучая ее заклинаниям, спросила:

– Помнишь ли ты, как в ту ночь, когда родилась дочурка Майри, я прогнала разбойников, швырнув в них горящие уголья?

– Такое не забывается, – поежилась Эйлан.

– Помнишь, я пообещала тебе, что и ты так сможешь, если тебя научить?

Эйлан кивнула. Сердце ее гулко заколотилось в груди – но от волнения или страха, она знать не знала.

– Что ж, настало время показать тебе, как это делается. Главное, помни: огонь не повредит тебе; ты сама видела, как я с ним управлялась, и про себя знаешь, что такое возможно. – Жрица взяла в свои холодные руки тонкие белые пальчики Эйлан и подула ей на ладонь.

– А вот теперь важно поверить в себя, – наставляла Кейлин. – Быстро сунь руку в огонь и схвати горсть раскаленных углей. Ты обжигаешься только потому, что убеждена, будто такова природа огня; как только ты познаешь его истинную духовную суть, ты сможешь держать его в руках словно горсть сухих листьев. В тебе пылает тот же огонь, что и в очаге. Как пламя может повредить самому себе? Пусть искра жизни внутри тебя возрадуется огню и сольется с ним!

Эйлан оробела – но она ведь и впрямь своими глазами видела, как это проделывала Кейлин; а старшей жрице она доверяла безоговорочно. Девушка потянулась к раскаленным углям в очаге; в лицо ей пахнýло жаром, но Кейлин твердо повторила:

– Не мешкай – это надо делать быстро!

И Эйлан сунула руку в пламя.

Щеки ее по-прежнему обжигало дыхание огня, но, к превеликому изумлению Эйлан, угли на ощупь были что горсть зимнего снега. Кейлин, внимательно вглядевшись в озадаченное лицо девушки, вдруг приказала:

– Бросай, бросай сейчас же!

Эйлан разжала пальцы, жар внезапно сделался нестерпимым, угли посыпались в очаг. Девушка недоверчиво разглядывала свои руки.

– Я вправду это сделала?

– Еще бы, – подтвердила Кейлин. Один из угольков упал на тряпку, лежащую у очага, и ткань начала тлеть. От прожженного полотна потянуло резкой вонью. Жрица поспешно схватила тряпку и загасила огонь.

Эйлан потрясенно глядела на свою наставницу.

– А откуда ты знала, что еще миг – и я обожгусь?

– Я почувствовала, что ты начинаешь задумываться, недоумевать и сомневаться. А сомнение – это первый враг магии. Нас учат этому искусству, чтобы удивлять простецов чудесами и диковинами или ограждать себя от опасности. Но ты должна крепко запомнить: не следует применять магию только ради того, чтобы пустить пыль в глаза рожденным единожды, – предостерегла Кейлин. – Даже защищая себя, нужно с превеликой осторожностью проделывать то, что может показаться чудом. Наверное, с моей стороны было не слишком-то разумно прибегнуть к магии той ночью под кровом Майри; ну да сделанного не воротишь. Теперь, когда ты знаешь, на что способна, тебе предстоит разобраться, когда можно использовать такого рода умения, а когда нельзя.

По мере того, как вращалось колесо года, девушки обретали не только знание о каждом из богов, которому посвящалось очередное празднество: им растолковывали скрытый смысл сказаний, многие из которых следовало воспринимать не буквально, как рассказ о подлинных событиях, но как символическую трактовку неких идей. Ученицы спорили о девственности богини Арианрод и о судьбе ее светловолосого сына, столь ей нежеланного; они обсуждали превращения Гвиона, который вкусил напитка из котла мудрости. Они постигали тайное учение о Священном короле и Верховной Владычице. А в самые бессветные зимние дни они размышляли о таинствах темных, призрачных богинь, чьи налитые кровью лица и иссохшая плоть воплощали в себе мужские страхи.

– А почему мужчины боятся старух? – спросила Эйлид. – К старикам-то они относятся совсем иначе!

– Старик становится мудрецом – завидная участь для мужчины, – объяснила девушкам Кейлин. – А вот старуху они боятся, потому что старуха им неподвластна. С приходом лунных кровей девушка становится женщиной. Она нуждается в мужчине, чтобы стать матерью, а мать нуждается в мужчине, который бы защитил ее детей. Но старухе ведомы все тайны рождения и смерти; она переродилась к иной жизни и ни в чем не испытывает нужды. Так что неудивительно, что мужчине, который знает только первый переход – из мальчика в мужи, – она внушает страх.

Имя Лианнон было для юных послушниц священно, даже когда они засиживались допоздна в Зале дев, хихикая над старшими жрицами. Но Эйлан не могла не задумываться про себя, а прошла ли Верховная жрица через перерождение, которое описывала Кейлин. Лианнон долго жила на свете, но невозможно было даже представить себе, чтобы ее затронуло человеческое горе или страсть. Она никогда не возлежала с мужчиной, не рожала детей; она шествовала по Лесной обители в облаке лавандового благоухания, в длинных развевающихся одеждах, улыбаясь нежной, отстраненной, неуловимой улыбкой: казалось, она обитает в своем собственном, недоступном для других мире.

И все-таки Кейлин любила ее всем сердцем. Эйлан не позволяла себе забыть, что старшая жрица, с которой она так сблизилась в ту достопамятную ночь под кровом Майри, видит во Владычице Вернеметона нечто такое, чего самой ей разглядеть не удавалось; и девушка принимала на веру, что Лианнон и в самом деле – существо высшего порядка.

Когда девушек начали обучать искусствам, открывающим доступ к глубинам подсознания, Эйлан занималась с особым упорством. Сны и предчувствия, и тому подобное, всегда давались ей легко и приходили внезапно, без предупреждения. Теперь девушка поняла, как вызывать видения по своей воле – и при необходимости от них отгораживаться.

Она обрела умение видеть образы в чаше с водой и с помощью заклинаний прозревать события сквозь расстояния и время. Одним из первых видений, которое она сумела вызвать с помощью новообретенного дара, была битва с разбойниками, уничтожившими ее дом.

– Благословенна будь Владычица Вернеметона, если это она наслала ветер, – промолвил Кинрик, принюхиваясь к клочьям тумана, что проносились мимо него, пропитанные запахом моря.

– Она сдержала слово, – отвечал Бендейгид рядом с ним. – Этот ветер поднялся на третий день после того, как спалили мой дом. Когда все мелкие банды вернулись с награбленной добычей к своим куррахам[19], оказалось, что ветер дует с моря – не отчалишь! – Он невесело усмехнулся. – Мы зажмем их между берегом и водой!