Мэри Туз – Цербер (страница 9)

— Влад бы не ушёл!

Ещё удар.

— Мы бы сейчас были вместе!

Ещё.

— Это всё из-за тебя!

Я уже почти кричала.

— Ты разрушил мою жизнь!

За дверью долго молчали.

Потом Артур тихо сказал:

— Да.

Всего одно слово. Без оправданий. Без попытки защититься.

— Да, я знаю.

От этого стало ещё больнее.

Если бы он начал спорить, я бы нашла, куда ударить.

Если бы приказал открыть дверь, я бы почувствовала себя сильнее.

Но он соглашался. Принимал каждый мой удар. Будто действительно считал, что заслужил их.

— Не стой здесь, мне не нужна твоя жалость!

— Это не жалость.

— Тогда что? Служебная обязанность? Охрана объекта до передачи жениху? Хотя подожди, жених же ты.

Пауза.

— Я заслужил, я должен хоть как-то поддержать тебя.

— Уходи, поддерживальщик— сказала я уже тише.

— Нет.

— Почему?

Он не ответил сразу.

— Потому что ты одна.

Я прижала медведя к лицу.

— Благодаря тебе, между прочим.

— Да, я осознаю, я заслужил всё, что ты сейчас говоришь, — тихо ответил он. — Но ты не должна оставаться одна.

За дверью не было шагов. Только тишина.

Я плакала долго. Сначала зло, потом уже почти без звука, потому что просто обессилила, да и слез уже не осталось. Артур не говорил. Не просил открыть. Не объяснял, что отец прав. Не обещал, что всё будет хорошо.

Он просто стоял там, и я ненавидела, что это помогало.

Глава 3

Утро началось не с кофе, не с круасана в постели.

Я проснулась на полу детской комнаты, щекой на плюшевом медведе. У него на морде осталась чёрная полоса от моей туши. Отлично. Теперь хотя бы кто-то в этом доме выглядел так же достойно, как я.

Шея затекла и болела, пальцы плохо разгибались. Всю ночь я держала медведя за лапу, как будто он мог подтвердить в суде, что вчера отец объявил меня будущей женой Артура Громова, а Влад отказался лезть «в это».

А часть меня всё ещё ждала, что Влад все же перезвонит, объяснит что он сказал мне той ночью, что ошибся, струсил.

Та маленькая часть меня, унизительная, не гордая, которая за ночь успела придумать Владу три оправдания: испугался, не понял, был не один. У неё даже хватило наглости прошептать, что, может быть, утром он всё объяснит и станет не храбрым — нет, хотя бы не окончательно чужим.

Я поднялась с пола, колени хрустнули так, будто мне не двадцать четыре, а все сто двадцать четыре, включая бонусные годы за дурные решения. В зеркале меня встретила женщина, которую лучше было бы не выпускать к людям без предупреждающего знака: волосы выбились из хвоста, глаза опухли, тушь размазалась до скул.

Я умылась холодной водой, это не помогло моему внешнему виду, скорее я просто стала выглядеть менее уголовно.

В шкафу висела мамина блузка, я надела ее, это был: кремовый лён, жемчужные пуговицы, тонкий запах лаванды. Вчерашнее платье лежало на полу чёрным комком и пахло парфюмом Влада, рестораном и тем телефонным молчанием, после которого всё стало окончательно ясно.

Я спустилась к завтраку не потому, что хотела есть.

Просто в этом доме отсутствие за столом тоже считалось репликой, а отец всегда умел отвечать на реплики слишком дорого. Я не стала разжигать костер еще больше, чем вчера.

Думаю, что сегодня мы нормально поговорим, все обсудим.......

На седьмой ступеньке лестница скрипнула. В детстве я была уверена, что под ней живёт гном. Мама поддерживала версию. Отец говорил, что это плохая подгонка доски и мастера надо было уволить.

У каждого в нашей семье была своя магия.

Из столовой пахло кофе с корицей. Мамин кофейник, конечно. Медный, с тёмной ручкой, переживший маму, ремонт, мои подростковые истерики и, вероятно, здравый смысл.

Стол был накрыт на троих.

Отец сидел во главе. Не в халате, не болезненный, не такой как вчера. На нем была голубая рубашка, с закатанными рукавами, ровное лицо, хороший цвет кожи. Он ел тост и выглядел как человек, который отлично выспался после того, как разрушил дочери жизнь.

Напротив него сидел Артур.

Прямая спина, тёмный костюм, чашка кофе перед ним. Он поднял глаза, когда я вошла, и тут же опустил. Не демонстративно. Скорее так, будто смотреть было небезопасно. На полсекунды его взгляд задержался у ворота блузки, в районе груди, у жемчужной пуговицы, и тут же скользнул в тарелку.

Меня это не тронуло.

Почти.

«Смотри сколько хочешь, Громов», — зло подумала я. — «Тебе я всё равно никогда не достанусь».

— Доброе утро, доченька, — сказал отец.

Я села там, где обычно любила, у окна.

— Если оно доброе, я боюсь спрашивать, как выглядит злое.

Отец улыбнулся. Широко, по-домашнему. В его мире сарказм дочери был не сопротивлением, а милой привычкой, которую можно переждать.

— Будешь кофе?

— Спасибо, я сама.

Я налила себе чёрный кофе. Несколько секунд мы изображали идеальный завтрак.

Отец намазывал масло на тост. Артур разрезал омлет с такой точностью, будто от геометрии завтрака зависела безопасность государства.

Свет из окна лежал на столе ровно, и от этого мы втроём — три тёмные головы, светлая скатерть, блузка матери, костюм Громова — выглядели почти семейной фотографией, но только не настоящей, а как в рекламе, где все счастливы.

Неплохой вариант, кстати.

— Надеюсь, ты поспала, — сказал отец.