Мэри Туз – Цербер (страница 5)

Наши пальцы случайно соприкоснулись, всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы по коже пробежало странное, предательское тепло. Мне... понравилось. Я тут же разозлилась сама на себя. Что за глупости? Это всего лишь случайное прикосновение.

Всего лишь Артур.

Я резко отдёрнула руку, будто обожглась.

— Будь аккуратнее.

Из глубины дома тянуло дымом. Каминный зал. Конечно.

Отец любил камин так, будто огонь подтверждал его право владеть всем вокруг: домом, холдингом, людьми, мной. Даже летом он мог приказать разжечь дрова, потому что «в доме должен быть центр». Мама закатывала глаза и открывала окна.

Я прошла по коридору, в сторону камина.

Артур держался на полшага позади. Не рядом, но и не далеко.

— Так ты все же знаешь, о чём будет разговор? — спросила я.

Он ответил не сразу, будто замешкался.

— Знаю, что он будет серьёзным.

— Как удобно, можно сказать правду, не сказав ничего.

Я почти хотела, чтобы он возразил, но он промолчал. Громов выбрал самый невыносимый вариант: остановился у двери каминного зала и открыл её передо мной, пропуская меня внутрь.

— Проходи, он ждёт.

— Все сегодня чего-то ждут, и он тоже подождет!

Я просверлила его взглядом, но все-таки вошла, причем одна.

Камин горел ярко. Рыжий свет лежал на персидском ковре, на кожаных креслах, на полках с книгами, которые никто давно не открывал. В детстве этот зал казался мне огромным. Потом я выросла и поняла, что огромным был не зал, а отец в нём.

Он сидел в своём кресле слева от огня. И выглядел каким-то больным.

Не просто «устал после трудного дня». Он выглядел именно больным. Тёмно-синий шёлковый халат висел на плечах свободно, будто тело внутри уменьшилось за время моего отсутствия. Лицо было бледным, под глазами легли тени, левая рука на подлокотнике казалась тоньше, чем я помнила. На безымянном пальце — мамино кольцо, создалось ощущение, что оно сидело неплотно.

Я забыла подготовленную злость.

Не всю. Я не святая, но часть её провалилась куда-то.

— Доченька, — сказал отец.

Голос был тише обычного. Сухой, с паузой перед вторым слогом, как будто ему пришлось рассчитать дыхание.

— Что происходит? — спросила я.

— Садись.

— А что, стоя у меня больше шансов выжить?

Это было хуже приказа, его "садись".

— Тогда стой, раз тебе так легче.

На столике у кресла стояли два бокала и графин с коньяком. Один бокал был пустой, для меня.

Я обернулась.

Артур стоял у двери. Не в комнате полностью, но и не за порогом. Куртку он уже повесил на сгиб руки. Лицо рабочее, закрытое. Только челюсть чуть напряжена, и взгляд, на секунду задержавшийся на моей руке там, где только что были его пальцы, но он тут же быстро увел его в сторону.

— Он тоже будет присутствовать? — спросила я.

— Да, — сказал отец.

— Замечательно, семейная сцена с приглашённым цербером.

Артур оставался спокоен как танк.

Отец указал на кресло напротив себя.

Я села.

Кожа кресла была тёплой от камина и знакомой до злости. В этом кресле я читала сказки, делала уроки, просила у отца собаку и получала вместо собаки новый курс английского. Это кресло помнило девочку, которой ещё можно было объяснить всё словом «надо».

Я положила аккуратно клатч на колени, помня, что вутри лежала бархатная коробочка, подаренная Владом.

Какая прекрасная ночь. Просто коллекция унижений, аккуратно разложенная по отделам.

Отец налил коньяк в мой бокал.

— Я не буду.

Он убрал графин.

— Как хочешь.

И снова эта мягкость. Не добрая. Подготовленная.

— Говори, к чему такая срочность, ты вообще знаешь что сделал твой цербер? Испортил мне свидание— сказала я раздражительно.

Отец посмотрел на огонь, потом на меня и проигнорировав мои возгласы сказал как отрезал.

— Я болен.

Слова прозвучали тихо, но в комнате стало так ясно, будто кто-то включил холодный верхний свет.

Я сжала клатч.

— Как это? Как болен? Чем?

— Достаточно болен, чтобы серьезно с тобой поговорить.

— Не может быть...Что говорят врачи?

— У меня рак, врачи говорят год мне осталось пожить, может быть, полтора, если повезет.

Воздух вышел из лёгких не сразу. Сначала тело решило, что ослышалось. Потом мозг услужливо повторил: год, полтора, рак. Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. В голове вспыхнула совершенно ненужная память.

Вспомнила как Катя смеётся на кухне, мы сидим и едим лапшу из доставки.

Я закатываю глаза и говорю:

— Пусть отец хоть неделю посидит один. Может, поймёт, что я не вещь.

Тогда это казалось победой, сейчас воспоминание ударило так, будто кто-то со всей силы вжал его мне под рёбра.

Пока я училась жить без него... он, возможно, учился жить с мыслью, что умирает.

Я посмотрела на Артура, он отвёл глаза.

И именно в этот момент я поняла: он знал больше, чем сказал в машине.

— Почему я узнаю об этом сейчас? — спросила я у него.

Отец провёл большим пальцем по маминому кольцу. Одно было на его руке. Второе, обручальное, он хранил в сейфе, но я знала, что иногда он его достаёт.

— Потому что до сегодняшнего дня я надеялся решить всё без твоего участия.