Мэри Стюарт – И девять ждут тебя карет (страница 61)
– Çа se voit[23], – не очень уверенно сказала я, глядя на желтую клеенку.
– Ее надувают, – терпеливо объяснил Филипп, пролезая между бочкой с бензином и фантастической пятнистой лошадью.
На щеке у него было большое черное пятно.
– Дорогой мой, если ты думаешь, что у кого-нибудь из нас осталось достаточно сил, чтобы надуть эту лодку…
– Ее надувают вот этим…
Он с трудом волочил какой-то явно очень тяжелый предмет. Я помогла ему.
– Что это такое?
– Насос. Это очень легко. Я вам покажу.
Он присел на полу у распластанной желтой массы, прилаживая насос к трубке, торчавшей в борту лодки. У меня не хватало духа возражать. И кроме того… Уже несколько минут я ощущала, как из-под двери проникает струя холодного воздуха, проходя по ногам. Филипп был всецело поглощен насосом, который, кажется, легко было заставить работать. Если он действительно надует проклятую лодку…
И Филипп это сделал. Через несколько минут он торжествующе посмотрел на меня, повернув ко мне лицо, покрасневшее от усилий и увешанное гирляндами паутины, покрывавшей лодку, чьи жирные колбасообразные борта, без сомнения, должны были преградить путь любому сквозняку. Щедрым потоком похвал мне удалось заставить его отказаться от намерения надуть лошадь, мяч («просто чтобы вам показать») и спокойно улечься рядом со мной в непроницаемой для сквозняков, но довольно неудобной и тесной постели. Мы укрылись нашим пальто и приготовились выдержать в полулежачем положении последние три часа нашего утомительного путешествия.
Минуты тянулись как часы. Кругом царила тишина, словно закутанная покрывалом тумана. Время от времени капли падали на крышу с нависших над ней веток, один раз случайный порыв ветра пронесся над деревьями, и ветви, покрытые почками, мягко застучали по кровле. Внизу, у причала, где стояли лодки, волны глухо накатывались на берег; хлюпающие и всасывающие звуки вызывали мысли о мрачной и пустой бездне… Я с тоской вспоминала о хижине, где мы провели прошлую ночь, – каким уютным казался мне теперь теплый чердак по сравнению с сырой могильной тишиной нашего теперешнего убежища!
И было страшно холодно. Кажется, Филиппу было тепло: он свернулся калачиком под пальто, прижавшись ко мне спиной. Я обхватила его руками. Он уснул почти мгновенно. Через некоторое время я почувствовала, что убийственный холод пронизывает меня до костей. Сначала у меня застыла спина, потом холод сковал все тело, словно кровь замерзла в жилах, превратив меня в какое-то ледяное изваяние. У меня затекли ноги и руки, но я не решалась пошевельнуться, чтобы не разбудить ребенка. «Его силы на исходе», – подумала я. Пускай лучше спит, пока тянутся последние, самые тягостные минуты перед тем, как нас наконец спасут.
Я лежала неподвижно и глядела в темное окошко, заслоненное парусиновым шезлонгом, дожидаясь того момента, когда увижу свет в окнах виллы, и пыталась вообще ни о чем не думать.
Моему вынужденному бдению положил конец сплюснутый пластиковый мяч. Его пробудил от зимней спячки, очевидно, новый порыв ветра и очередной сквозняк, и он, покинув место на самом верху нагромождения коробок и ящиков, неуклюже покатился вниз со своего насеста. Мяч упал на меня, словно с неба, почти беззвучно, слабо подпрыгнув, и вывел меня из ступора. Я дернулась и быстро села.
– Что это было? – испуганно спросил Филипп.
Застывшими пальцами я потянулась за фонариком.
– Это всего лишь мяч. Прости, Филипп. Бояться нечего. Посмотрим, который час… Четверть двенадцатого. – Я взглянула на него. – Ты замерз?
Он кивнул.
– Давай выйдем отсюда, хорошо? – сказала я. – Там еще не горит свет, попытаемся войти через балконную дверь. Еще несколько минут…
Туман сгустился. Тонкий луч фонарика словно упирался в молочно-белую стену. Испарения скопились среди деревьев плотным облаком, но на лужайке возле дома туман стлался легкой дымкой, истончавшейся и поднимавшейся легкими клубами.
Над входной дверью все еще горела лампочка. Круг света, казалось, сузился, а деревья словно обступили дом плотнее под покровом тумана. В доме было темно.
Мы тихонько пересекли лужайку и поднялись на террасу. Балконная дверь была открыта, и мы вошли в салон.
Это была большая комната, и в слабом луче нашего фонарика она казалась еще больше. Тонкая полоска света выхватывала из темноты закутанные в чехлы кресла, похожие на присевшие привидения; край зеркала; сверкающую подвеску канделябра, звенящую от ветра, дующего из открытой двери. От этого темнота лишь сгущалась и комната словно все дальше и дальше отступала во мрак. В салоне веяло грустным запахом пыли, как бывает в нежилых комнатах.
Несколько мгновений мы постояли в дверях.
– Пойдем в комнату твоего дяди Ипполита, – прошептала я. – Она, наверное, приготовлена для него и там топится печка или камин. А у него есть телефон?
Филипп кивнул и быстро провел меня через салон. Если он и был испуган, то не показывал виду. Он двигался как-то автоматически, словно во сне. Толкнув массивную дверь, выходящую в холл, он проскользнул в нее, не оглядываясь на темные углы. Я шла за ним.
Холл был темным квадратным помещением с высоким потолком. Я разглядела только красиво изгибающуюся лестницу. Половицы глухо откликались на наши быстрые шаги. Больше ни звука. Мы пробежали по лестнице наверх. Филипп повернул налево, прошел широкую галерею и остановился перед одной из дверей.
– Это кабинет дяди Ипполита, – шепнул он, положив ладонь на дверную ручку.
В комнате действительно было тепло. Как иголки, притянутые магнитом, мы пробежали по ковру к большой голландской печке и прильнули к ней, тесно прижавшись спиной к изразцам. Я спросила, проведя лучом фонарика вдоль комнаты:
– Куда ведет эта дверь?
– Там еще один салон, большой. В нем теперь никто не бывает.
Пройдя через комнату, я открыла дверь. Фонарик снова осветил темные призраки в чехлах. Как и нижний салон, эта комната не сняла с себя зимний наряд. Пахло затхлостью, и шелковые обои на стенах, которых я касалась рукой, были пыльными и хрупкими, словно крылья мертвой бабочки. Сверху из темноты доносилось знакомое звяканье хрустальных люстр.
Я тихо прошла по ковру и остановилась перед одним из укутанных чехлом призраков – это, очевидно, был диван. Подняв чехол, я провела рукой по обивке… парча, шелк, от скрипа которого сводит челюсти.
– Филипп, – тихо позвала я мальчика.
Он появился, немного дрожа, у меня за спиной, как маленькое тощее привидение. Я сказала очень спокойным деловым тоном:
– Не думаю, чтобы это нам еще понадобилось, но каждый солдат должен приготовить себе заранее путь к отступлению в случае необходимости. Если мы все еще должны будем прятаться, я бы сказала, что это самое подходящее место. Под чехлом. Получается вроде палатки, видишь? Тебе будет удобно, и ты станешь невидимкой.
Филипп все понял. Он молча кивнул. Я посмотрела на него, накрыла диван чехлом, и мы снова прошли в кабинет. Дверь салона я оставила полуоткрытой.
Я посмотрела на часы. Без пяти двенадцать. Окно кабинета выходило на дорогу. Никакой машины не видно. Подойдя к письменному столу, я сняла телефонную трубку.
Глава 19
– «Кок Арди», – ответил мужской голос.
Это был не тот неприятный и подозрительный голос, который говорил со мной в прошлый раз, но неплохо снова сбить их со следа. Уже без пяти двенадцать, но на всякий случай.
Я сказала игривым тоном:
– Гильом? Это ты, дорогой? Говорит Клотильда.
– Клотильда? – с недоумением произнес голос.
– Да-да. Из Аннеси. Ты не забыл? Ты мне сказал…
– Одну минуту, мадемуазель. Кто вам нужен?
В голосе звучало удивление.
– Мне… Разве это не Гильом? О господи, какая я дурочка. – Я нервно захихикала. – Простите, мсье. Может быть… если он еще не лег… вы позовете его к телефону…
– Ну конечно, – терпеливо ответил голос. – С большим удовольствием. Но какого Гильома вам позвать, мадемуазель Клотильда? Гильома Рувье?
– Нет-нет, я же вам сказала, Гильома… О, Вильгельма Блейка. Англичанина. Он здесь? Он сказал мне…
– Да, он здесь. Успокойтесь, мадемуазель Клотильда. Он еще не лег. Я сейчас его позову.
Я услышала, как он засмеялся, отходя от телефона. Без сомнения, Уильям высоко котировался в «Кок Арди»…
Филипп вплотную придвинулся ко мне. В слабом свете лампочки, висевшей над входной дверью, который проникал в комнату через незанавешенное окно, его лицо казалось еще бледнее, глаза – еще больше. Я подмигнула ему и скорчила гримасу, он улыбнулся в ответ.
Я услышала взволнованный и недоверчивый голос Уильяма:
– Говорит Блейк. Простите, пожалуйста, кто это?
– Извините, что помешала вам, – сказала я. – Но мне надо было как-то поймать вас, и мне показалось, что так будет лучше всего. Это Линда Мартин.
– А, это вы. Бармен сказал, что звонит какая-то «подружка». Я не мог подумать… скажите мне, что происходит? Где вы? У вас все в порядке? А мальчик…
– Ради бога! Кто-нибудь вас слышит, Уильям?
– Что? Да, кажется, может услышать. Но не думаю, чтобы кто-нибудь здесь достаточно понимал по-английски.
– Все равно нельзя рисковать. Я не могу долго говорить с вами, это может быть опасно для меня, но… мне нужна помощь. И я подумала…
– Можете на меня положиться, – решительно сказал Блейк. – Я слышал местную версию того, что случилось, и наде… ожидал, что вы как-нибудь со мной свяжетесь… Я… я ужасно волновался… я хочу сказать, что вы были совсем одна, и всякое такое… Что мне делать? Как я могу помочь вам?