Мэри Стюарт – И девять ждут тебя карет (страница 60)
– Все закрыты, мсье.
– Никто не звонил?
– Никто.
Наступило молчание. Я слышала только, как билось мое сердце.
– Все равно, – сказал он. – Я осмотрю все вокруг. Оставьте ворота открытыми, пожалуйста. Я ожидаю с минуты на минуту Бернара.
Снова молчание и громкие удары сердца. Потом мотор заурчал, и лучи фар медленно повернули в сторону, осветив блестящие листья рододендронов. Рауль подъехал к двери дома, остановился, заглушив мотор, и вышел из машины. Я слышала, как он взбежал по ступенькам и дверь за ним захлопнулась. Беппо все еще тихо подвывал и ворчал. Консьержка что-то крикнула ему из сторожки, и через несколько секунд он замолчал.
Филипп почти конвульсивно сжал мою руку. Я посмотрела на него. Маленькое личико казалось неясным белым пятном с бездонными черными пятнами глаз.
– Спрячься за статую, – шепнула я. – Наверное, он сейчас зажжет свет в доме.
Не успела я сказать это, как окна салона вспыхнули яркими прямоугольниками и свет вырвался с террасы на лужайку. Мы все еще были в тени. Спрятавшись за статую, мы старались не шевелиться. Это была статуя обнаженного мальчика, наклонившегося, чтобы посмотреть на себя в бассейн, – жеманный, изысканный Нарцисс, погруженный в себя, поглощенный собой…
Одно за другим вспыхивали окна, потом снова гасли. Мы следили за ними глазами: яркий свет – потом темнота, и так по всему дому. Но окна, выходящие на террасу напротив нас, и балконная дверь оставались освещенными. Наконец во всем доме, кроме салона, стало темно. Рауль подошел к балконной двери, открыл ее и вышел на террасу. Его тень словно прыгнула на лужайку и достигла края бассейна. Несколько минут он стоял на террасе, глядя в темноту. Я легонько положила руку Филиппу на голову и немного пригнула, чтобы свет случайно не попал ему на лицо. Мы съежились, как могли. Я прижалась щекой к каменному пьедесталу. Он был холодным и гладким и пах сыростью. Я не осмеливалась поднять голову и посмотреть на Рауля. Я смотрела на его тень.
Вдруг она исчезла. В то же мгновение я услышала, что к дому быстро подъезжает еще одна машина. У ворот зажегся свет, салон погрузился в темноту. Я подняла голову и прислушалась.
Шаги по гравию дорожки. Голос Рауля на террасе:
– Бернар?
– Мсье?
Бернар быстро вышел из-за угла дома.
Послышались шаги Рауля, спускающегося по ступенькам террасы. Он сказал так же коротко и резко, как говорил с мадам Вуату:
– Есть что-нибудь новое?
– Нет, мсье, но…
Рауль тихо выругался:
– Вы возвращались в хижину?
– Да. Я их не нашел, но они там были, клянусь вам, они…
– Конечно были. Тот англичанин просидел там почти до двенадцати часов ночи. Я это знаю точно. Они пошли к нему. Вы узнали, где он?
– Он еще не вернулся. Он уехал с другими альпинистами в Руссель, они еще там. Но, мсье, я все пытаюсь сказать вам… Я только что звонил домой, и мне сказали, что она звонила ему в «Кок Арди». Она…
– Звонила ему? Когда? – быстро спросил Рауль.
– Примерно полчаса назад.
– Черт возьми! – Он шумно перевел дыхание. – Откуда она говорила? Эти болваны догадались спросить?
– Да, конечно, мсье. Они слышали от Жюля об этом скандальном случае, понимаете, мсье, и…
– Откуда она звонила?
– Из «Сан-Флер», из Эвиана. Они сказали…
– Полчаса назад?
– Не больше сорока минут назад.
– Значит, англичанин ничего не слышал. Он, наверное, еще со своими альпинистами. Они еще не встретились.
Он быстро отвернулся и пошел по дорожке. Бернар последовал за ним. Голоса их удалялись, но я расслышала его слова:
– Немедленно отправляйся в Эвиан на этой машине. Я тоже поеду. Мы должны найти их, быстро. Слышишь? Должны найти.
Бернар что-то сказал мрачным тоном, словно пытаясь оправдаться, и Рауль грубо обругал его. Потом они зашли за угол и их не стало слышно. Через мгновение я услышала, как заурчал мотор «кадиллака», и фары описали широкий полукруг света на дорожке. Беппо снова залаял. Мадам Вуату, должно быть, вышла из сторожки, услышав приближение второй машины. Я услышала, как Бернар разговаривает с ней, и она ответила ему по обыкновению очень громко и визгливо, так что я могла ее расслышать:
– Он сказал, что будет здесь в двенадцать. В двенадцать самое позднее.
Потом Бернар тоже уехал. Я подняла голову с холодного камня и обхватила рукой Филиппа.
Филипп взволнованно прошептал:
– Он приезжает в двенадцать. Вы слышали?
– Да. Сейчас, наверное, немного больше девяти. Нам придется ждать всего около трех часов, малыш. А они поехали искать нас в Эвиане.
– Он спустился с лестницы на террасе. Балкон должен быть открыт. Войдем?
Несколько секунд я молчала, потом устало ответила:
– Нет. Еще три часа. Давай не рисковать. Вернемся и запремся в том домике у пристани.
Домик казался еще менее уютным, чем раньше. Филипп на минуту исчез, прошел вдоль задней стены и скоро вернулся, с видом победителя размахивая ключом.
– Молодец! – похвалила я мальчика. – Показывай дорогу, кролик!
Он осторожно поднялся по крутой лестнице, ведущей к двери, возвышавшейся над маленькой пристанью, где у самого берега стояло несколько лодок. Ступеньки были мокрые и скользкие, заросшие мхом, и я боялась, что мы свалимся в воду. Дойдя до двери, Филипп наклонился, и я услышала, как заскрипел ключ в замке. Взвизгнув на петлях, дверь открылась. Перед нами зияло темное пространство, откуда веяло пылью и холодом запустения.
– Вот так убежище! – сказала я с деланым восторгом, который, как мне казалось, нисколько не обманул Филиппа. Потом я осторожно включила фонарик.
Слава богу, здесь было сухо. Но это было единственным преимуществом этого помещения – мрачной черной коробки, пыльного склада всякого мусора, прошлогодних сломанных игрушек, напоминающих о прошедших летних днях. Потом я узнала, что неподалеку, на набережной, когда-то была зацементированная площадка, служившая пляжем семейству Вальми. Здесь были беспорядочно свалены разные вещи, которые выглядят такими заманчиво яркими в июньский полдень: складные кресла и шезлонги, огромный пляжный зонт из оранжевой с алым парусины, какие-то непонятные предметы, грязные и свернутые, которые могли быть надувными подушками, огромная резиновая утка, похожая на колбасу резиновая лошадь в темно-синих яблоках…
В неровном колеблющемся свете фонарика они выглядели гротескными чудовищами, особенно страшными от мысли, что нам придется провести среди них несколько бессонных часов, дрожа от страха, что нас кто-нибудь обнаружит.
В стене, обращенной к берегу, было маленькое окошко. Я придвинула вплотную к нему один из сложенных шезлонгов, чтобы скрыть свет фонарика от случайных наблюдателей, потом, вернувшись к двери, заперла ее на ключ.
– А что мы будем здесь делать до двенадцати часов? – меланхолически спросил Филипп, стоявший позади меня.
– Раз у нас нет фишек и шахмат, – с напускной бодростью ответила я, – нам остается только заснуть. Почему бы и нет? Ты, должно быть, умираешь от усталости. Теперь тебе не о чем беспокоиться, можешь спать спокойно.
– Нет, – с некоторым сомнением ответил он, потом сказал, словно что-то вспомнив: – Я буду спать в лодке.
– Дурачок, здесь нет лодки. А те, что снаружи, насквозь мокрые. Может быть, вот тут мы найдем что-нибудь получше… – с той же напускной бодростью добавила я, направляя луч фонарика на ужасную кучу мусора.
– А, вот она.
Филипп бросился к куче и у меня за спиной начал вытягивать из-под трех крокетных молотков, полуспущенного ватерпольного мяча и сломанного весла что-то желтое и плоское, похожее на клеенчатый плащ.
– Что это… – начала я.
– Лодка.
– А, понимаю. Надувная лодка? Никогда такой не видела.
Он кивнул и стал раскладывать свое неаппетитное сокровище на незанятой части пола.
– Ее надувают. Вот трубка. Ее надувают воздухом, и тогда борта поднимаются и получается лодка. Я хочу спать в ней.
Я не стала ему возражать, чувствуя несказанное облегчение оттого, что он нашел себе хоть какое-то занятие.
– Почему бы и нет? – сказала я. – Во всяком случае, это хорошая подстилка от сырости. В конце концов, что для нас значит еще немножко пыли?
– Это не подстилка. Это лодка.
Он деловито рылся в куче грязной парусины в углу.