Мэри Стюарт – Гром небесный. Дерево, увитое плющом. Терновая обитель (страница 77)
Вскоре заросли опять поредели и тропинка вырвалась из хватки рододендронов, огибая пригорок, где, протягивая к небу многослойные ярусы могучих ветвей, возвышался огромный кедр. Внезапно из густой тени я очутилась на огромном открытом пространстве лунного света, а с другой стороны, на фоне стены деревьев, стоял дом.
Прогалинка, на которую я попала, прежде была садом, огражденным искусственными насыпями, где ныне в диком сплетении росли азалии и барбарис. Тут и там виднелись остатки культурных посадок, россыпи кустов и маленьких декоративных деревьев, чьи корни терялись в сорняках, заполонивших лужайки и цветочные клумбы. Овцы объели траву почти до основания, превратив всю землю кругом в сплошной упругий матрас, но под ним, высвеченный лунным сиянием, еще проглядывал прежний узор дорожек и клумб. В центре этого узора, среди невысоких, примерно до колена, кустиков, стояли солнечные часы. Вереница ступенек вела меж урн и развалин каменной балюстрады к террасе дома.
Перед солнечными часами я остановилась. Густой сладкий запах маленьких пышных роз смешивался с ароматом жимолости. На лепестках выступила влага, а траву посеребрила обильная роса.
Раковина дома зияла пустотой. Позади нее высокие деревья образовывали полотно, на котором луна набросала очертания разрушенных стен и окон. Один угол дома, где сохранилась крыша и труба на ней, казался нетронутым, покуда вы не замечали, что в окна проглядывает лес.
Я прошла по мокрой упругой траве к ведущим на террасу ступенькам. Невдалеке прокричала сова, а через миг я увидела, как она пролетает на фоне слепых окон, чтобы затеряться в лесах за домом. Чуть поколебавшись, я медленно поднялась. Возможно, там, внутри, я сыщу призраков…
Но их там не было. Ничего, ни единого обрывка прошлого не задержалось в пустых комнатах. Вглядываясь сквозь высокие окна, я восстанавливала тени вчерашнего… Гостиная – кусок обгоревшей обивки, обломок двери и жалкие остатки от некогда прекрасного очага. Библиотека, где на двух стеллажах еще висели полки, а поврежденный камин венчался чем-то похожим на гербовый щит. Длинная столовая, где молодой росток ясеня пробился сквозь разбитые половицы, а папоротник затянул щели в стенах… На верхней площадке в одном окне еще сохранились резные рамы, отчетливо вырисовывавшиеся в лунном свете. На миг могло показаться, будто в нем еще целы узорные решетки, но потом вы замечали, что в пустых гнездах проросли побеги папоротника и какого-то другого растения, которое при дневном свете вполне могло оказаться колокольчиком, а листья и тугие бутоны строгостью форм могли поспорить с чеканкой.
Нет, тут не было ничего. Я повернула обратно. На заросшем травой гравии шаги звучали почти неслышно. На миг я остановилась на верхней ступеньке террасы и глянула через плечо на мертвый дом. Падение дома Форрестов. В ушах моих с жестокой силой зазвенели насмешливые слова Кона, а вслед за ними – другие слова, давно прочитанные и позабытые.
«У времени свои перевороты, все временные вещи имеют свой срок и свое окончание, finis rerum[51], конец имен и отличий, все сущее бренно, и почему бы не де Вер? Ибо где ныне Богун? Где Маубрей? Где Мортимер? Нет, более того – где ныне Плантагенет? Все погребены в урнах и гробницах смерти…»[52]
Величественные слова – слишком величественные для этого. Это был разрушенный дом отнюдь не благородного рода – не Богун, Чандос или Мортимер, – дом всего лишь удачливых и предприимчивых купцов-авантюристов, купивших герб, который никогда никого не вел на битву, – но то, что построили здесь эти авантюристы, обладало красотой и достоинством и было возлюблено ими, а теперь пропало – и красота, и достоинство пропали вместе с ним из мира, который равнодушно взирал, как все это вытекает у него между пальцами, точно вода.
В кустах на краю прогалинки произошло какое-то движение, раздался шелест сухой листвы под ногами, шум тяжелого тела, продирающегося сквозь гущу ветвей. Мне не было никаких причин пугаться, но я, вздрогнув, обернулась, сердце бешено колотилось в груди, а рука на каменной балюстраде внезапно застыла…
Всего лишь овца с толстым ягненком, почти с нее саму ростом, пробиралась сквозь азалии. Увидев меня, она резко остановилась, вскинув голову. В ее глазах и каплях росы на стриженой шерсти отражалась луна. Ягненок издал испуганный крик, который эхом отразился от леса и, казалось, завис здесь навсегда, играя на клавишах пустоты. Затем оба, овца и ягненок, исчезли, точно два неуклюжих призрака.
Я вдруг заметила, что вся дрожу, и, торопливо спустившись со ступенек, поспешила обратно через прогалинку. Под многоярусной тьмой кедра нога моя задела и отшвырнула в азалии что-то увесистое, как противовес от часов. Вспугнутый дрозд с тревожным, невыразимо действующим на нервы стрекотанием вылетел из кустов и умчался прочь сквозь лес – ни дать ни взять колокольчик, который дернули и оставили раскачиваться.
Я снова резко остановилась – как раз у входа на тропинку над рекой, где она пряталась от лунного света в лесной тени.
Постояв там, я сделала было шаг в ту сторону, но передумала. Свой час одиночества я получила – хорошенького помаленьку. Теперь у меня есть что-то вроде дома и пора туда возвращаться.
Чуть сбоку выходила на прогалину подъездная аллея. Свернув туда, я поспешила по ней мимо рододендронов, мимо разрушенной сторожки и дерева, увитого плющом, пока не достигла окрашенных ворот с надписью «УАЙТСКАР» и ухоженной дороги за ними.
Глава 9
Жюли появилась сонным знойным днем, как раз перед чаем. В воздухе витал запах сена, по канавам пенилась таволга. Отдаленный гул трактора сделался такой же неотъемлемой частью погожего дня, как жужжание пчел в розах. Я не замечала шум подъезжающего автомобиля, пока Лиза не подняла глаза над столом, за которым мы с ней нарезали и намазывали мужчинам бутерброды к чаю, и не сказала:
– У ворот остановилась машина. Наверное, Жюли. – Она закусила нижнюю губу. – Интересно, кто мог ее подвезти? Должно быть, Билл Фенвик встречал поезд.
Я с преувеличенной осторожностью положила нож. Лиза бросила на меня один из своих задумчивых, оценивающих взглядов.
– Я бы на вашем месте не волновалась. После всего остального это сущий пустяк.
– Я и не волнуюсь.
Она еще несколько секунд взирала на меня, а потом кивнула с характерной для нее натянутой улыбочкой. За два дня, проведенные мной в Уайтскаре, Лиза, казалось, полностью справилась с первым приступом странной нервозности. И в самом деле, она последовала моему совету столь буквально, что иной раз я задумывалась, правда совсем мимолетно, уж не убедила ли она себя в том, что я действительно Аннабель. Во всяком случае, похоже, общалась она со мной совершенно искренне – своеобразная форма защиты с ее стороны.
– Пойду встречу, – сказала она. – Вы пойдете?
– Лучше сначала вы. Идите вперед.
Я последовала за ней по каменному коридору к задней двери и, когда Лиза вышла на солнце, остановилась там в тени.
Жюли сидела за рулем в открытой машине – видавшей виды развалине, должно быть почти ее ровеснице, вручную отлакированной грязновато-черной эмалью и с излишней щедростью – по крайней мере, такое впечатление складывалось с первого взгляда – украшенной ослепительным хромом различных новейших приспособлений сомнительного назначения. Моя кузина без малейшего успеха дергала за тормоз, пока автомобиль не проехал еще как минимум четыре ярда, а потом, не позаботившись даже выключить мотор, пулей выскочила наружу.
– Лиза! Силы небесные! Потрясающая поездка! До чего же здорово все-таки добраться и… ой-ой, пахнет тостиками. Как дедушка? Она приехала? Дорогая, надеюсь, ты не против, что я привезла Дональда? Это его машина, и он не позволил бы мне вести самой, потому что говорит, я худший водитель в мире, но в конце концов ему все же пришлось, потому что я же не стала бы сама вылезать и открывать все эти ворота. Я пригласила его остаться, надеюсь, ты не против? Можно устроить его в старой детской, и я сама все-все приготовлю. Она приехала?
На ней были белая блузка и синяя юбка, туго затянутая на тоненькой талии широким кожаным светло-коричневым поясом. Простота этого наряда отнюдь не скрывала его немалую цену. Светлые и густые волосы девушки сияли на солнце, как лен, а глаза были серо-зелеными и прозрачными, как вода. Лицо ее покрывал ровный золотистый загар, такой же янтарный, как на обнаженных руках и ногах. Тяжелый золотой браслет подчеркивал хрупкость тонкого запястья.
Она, смеясь, схватила Лизу за обе руки, но, как я обратила внимание, целовать не стала. Бурный восторг приветствия предназначался не столько для Лизы лично, сколько объяснялся характером самой Жюли, ее бьющей во все стороны жизнерадостностью. Это как переливающийся фонтан. Если стоять близко к нему, до тебя долетают сверкающие брызги.
Наконец Жюли выпустила руки Лизы и в вихре развевающейся синей юбки развернулась к мужчине, которого с первого взгляда я не заметила. Он закрывал ворота за машиной и, прежде чем откликнуться на ликующий возглас Жюли: «Дональд! Иди скорей, познакомься с Лизой!», – подошел туда, где всем своим хромом сияла на солнце вибрирующая от невыключенного мотора машина, отключил зажигание, вынул ключ, положил его в карман и наконец приблизился со слегка неуверенным видом, разительно контрастировавшим с кипучим энтузиазмом Жюли.