Мэри Стюарт – Гром небесный. Дерево, увитое плющом. Терновая обитель (страница 67)

Когда дверь за мной закрылась, я прислонилась к ней и дала себе несколько секунд передышки. С той первой встречи с Бейтсом прошло не больше трех четвертей часа, но я уже чувствовала себя полностью вымотавшейся и опустошенной. Мне было просто необходимо провести минуту-другую в одиночестве, чтобы снова собраться, прежде чем идти наверх…

Я огляделась. Холл совершенно явно с самого начала строился не для обычного фермерского дома. Дубовый паркет, старинный дубовый же комод у стены – резной и очень красивый. Пара бухарских ковров роскошно смотрелась на медовом дереве пола. На стенах цвета слоновой кости висела картина с кувшином с букетом ноготков, копия акватинты Сарториуса, и старинная раскрашенная карта с явственно отмеченным на ней Форрест-холлом и, маленькими буковками на аккуратном сегменте в кружке, помеченном «Форрест-парк, 1», виднелся «Уайтскар».

Под картой на дубовом комоде стоял синий кувшин и старый медный подойник, отполированный до того, что кованая поверхность стала блестеть, точно шелк. Он был полон синих и пурпурных маргариток и желтых диких анютиных глазок.

Да, под властью Лизы Уайтскар явно не страдал. Я мельком подумала, что моя сообщница ошибалась насчет миссис Бейтс. Кухарка никоим образом не недолюбливала ее – это выражение вооруженного нейтралитета было слабым отражением той свирепой нежности, кою она питала ко мне. Всякий, кто мог вести дом так, как Лиза, почти несомненно завоевал бы симпатию миссис Бейтс и все уважение, какое только уроженка Нортумберленда могла испытывать к «чужаку».

Я медленно двинулась наверх по широкой дубовой лестнице. На густом и ворсистом зеленом ковре ноги мои ступали совершенно бесшумно. Я свернула на площадку, которая образовывала галерею по одной стороне холла. В дальнем конце ее выходило окно в сад.

Рядом находилась дверь. Тоже дубовая, с мелкими панелями, вделанными в скошенные рамки. Я молча провела пальцем по деревянному прямоугольнику.

Площадка была залита светом. Заблудившаяся пчела с гулким жужжанием билась о стекло окна. Гул этот звучал усыпляюще, сонно, обволакивающе, заставляя забывать о времени. Он принадлежал тысячам летних дней, таких же длинных, иссушенных солнцем, ленивых и полных дремы…

Время остановило свой ход, замерло и потекло вспять…

Как там называются эти странные моменты памяти? Дежавю? Что-то виденное раньше, скорее всего – во сне? В другой жизни я уже стояла здесь, глядя на эту дверь, водя пальцем по резьбе, которую знала, как собственную кожу.

Секунды щелкали. Я резко повернулась и распахнула высокие створки. Пчела глупо помешкала несколько секунд, а потом рванулась вперед, на солнце, словно камешек из рогатки. Я тихонько закрыла окно, повернулась и постучала в комнату.

Мэтью Уинслоу уже проснулся и смотрел на дверь.

Он лежал не в постели, а на широком старинном диване возле окна. Большая кровать, застланная белым лоскутным одеялом, стояла у противоположной стены. В просторной комнате над ворсистым индийским ковром глянцевито сияла массивная мебель, дорогая сердцу прошлых поколений. Лучше всего в этой комнате были окна – высокие, сводчатые и распахнутые навстречу солнцу и журчанию реки за садом. Побеги ранних альбертинских роз свисали за рамами, в них хлопотали пчелы. Несмотря на толстый ковер, нагромождение украшений и тяжелую старинную мебель, в комнате пахло свежестью солнечного света и роз на стене.

На маленьком столике рядом с кроватью стояли три фотографии. Одна – Кон, немыслимо хорош собой в рубашке с открытым воротом, причудливая игра света и тени делала его лицо резко контрастным. Вторая, как я догадалась, принадлежала Жюли – юное, пылкое лицо с живыми глазами и ореолом светлых волос. Третьего снимка я со своего места разглядеть не могла.

Но все это было лишь мимолетным впечатлением. Сильнее всего в комнате приковывала взгляд фигура откинувшегося на подушки старика с пледом на коленях.

Мэтью Уинслоу был высок и худощав, с густой гривой некогда светлых, а сейчас – совершенно седых волос. Тонувшие под нависающими бровями серо-зеленые глаза в окружении сети густых морщинок прежде были точно того же оттенка, как и мои; теперь радужка по краям выцвела, но сами глаза все еще оставались яркими и пронзительными, как у молодого. Рот тоже был твердым, тонкая линия между глубокими параллелями, что отходили от ноздрей к подбородку. Несмотря на привлекательность, это лицо все же казалось бы грозным, если бы не проблески юмора, светившиеся где-то в уголках рта и глаз. С первого взгляда никто не принял бы Мэтью Уинслоу за человека, которого требуется от чего-либо охранять. Он выглядел крепким, как дуб, и отнюдь не выжившим из ума.

В ответ на ворчливый оклик я вошла в комнату и тихонько притворила за собой дверь. Настала пауза – полнейшая тишина, в которой жужжание пчел среди роз звучало громко, как самолетный гул.

– Дедушка? – произнесла я с ноткой болезненной неуверенности.

Когда старик наконец ответил, голос его звучал резко, а слова сурово, но я заметила, как он облизал губы и лишь со второй попытки сумел заговорить.

– Ну, Аннабель?

Наверное, смущенно думала я, должен существовать какой-то прецедент для подобных случаев, хрестоматийное возвращение блудного сына? Он побежал, и бросился ему на шею, и поцеловал его…

Что ж, Мэтью Уинслоу не мог побежать. Это оставалось на мою долю.

Я быстро прошла через комнату, опустилась на колени перед диваном и положила руки на колени старика поверх пледа. Худые руки с выступающими и узловатыми голубыми венами, неожиданно сильные и теплые, резко опустились на мои.

В конце-то концов, оказалось совсем нетрудно придумать, что сказать. Я просто заглянула ему в глаза.

– Прости, дедушка, ты примешь меня назад?

– Если я отвечу «нет», – едко отозвался Мэтью Уинслоу, – то это будет не более, чем ты заслужила. – Он яростно откашлялся. – Мы думали, ты умерла.

– Прости. Мне очень жаль.

Он потянулся вперед, приподнял мой подбородок и долго и пристально изучал мое лицо, повернув его к свету. Я закусила губу и молчала, стараясь не встречаться с ним взглядом. Казалось, прошла вечность. Наконец он произнес так же резко, как раньше:

– Ты не была счастлива. Верно?

Я кивнула. Он отпустил меня, и я наконец смогла зарыться лицом в плед.

– Мы тоже, – добавил дедушка и снова надолго замолчал, поглаживая мою руку.

Уголком глаза я видела портрет Кона, тонкий рот, чуть тронутый этой его улыбкой, полной вызова и чего-то большего, нежели простое ехидство, – впечатляющее и – да! – опасное лицо. Что ж, Кон, дело сделано, все уже позади, и Рубикон, и сожженные корабли. Мы преодолели все препятствия и вышли на финишную прямую. Теперь – прямо к дому.

Портрет насмешливо наблюдал за мной. Что проку было бы сейчас поднять голову и сказать: «Ваш возлюбленный Кон предал вас. Он платит мне, чтобы я пришла и притворилась вашей внучкой, потому что он думает, вы скоро умрете, и хочет получить ваши деньги и вашу ферму». И что-то в глубине моего сердца, слабый шепоток, к которому я никогда не прислушивалась раньше, добавил: «И стоит ему убедиться в этом, я не дам и двух пенни за вашу жизнь, дедушка, ей-богу не дам…»

Я не подняла головы. Я молчала.

Старик тоже молчал. Пчелы куда-то улетели. В куст роз под открытым окном впорхнула какая-то маленькая птичка – я слышала трепет крохотных крылышек и легкий шелест ветвей.

Наконец я подняла голову и улыбнулась. Старик отнял руку и глядел на меня из-под грозных бровей. Если по лицу его и пробежал проблеск каких-то эмоций, то теперь они исчезли бесследно.

– Бери кресло. – Он говорил отрывисто. – И садись так, чтобы я мог тебя видеть.

Я повиновалась – придвинула себе стул и уселась в позе примерной девочки, готовящейся отвечать катехизис: коленки вместе, спина прямая, руки на коленях.

В глазах его мне померещился одобрительный огонек.

– Итак? – сказал дедушка. Он не шевельнулся, но отчего-то сразу показалось, будто он сидит на диване прямее, чуть ли не возвышаясь надо мной. – Нам есть о чем поговорить, девочка. Не пора ли начать?

Глава 7

У иных людей уйма денег и ни капли мозгов, а у других – уйма мозгов и никаких денег. Уж верно, люди с уймой денег и без мозгов созданы для людей с уймой мозгов, но без денег.

– Ну как? – эхом спросила Лиза.

Она ждала меня у подножия лестницы. Сноп солнечного света из окна холла ослепительно сиял на краю медной чаши с маргаритками. Лиза стояла спиной к свету и я не видела выражения ее лица, но даже в этой короткой тихой фразе звучала та же трепетная неуверенность, которую я отметила еще на кухне.

– Как все прошло?

Увидев, что меня ждут, я остановилась, но теперь снова принялась неохотно спускаться по ступенькам.

– Все хорошо. Гораздо лучше, чем я ожидала.

Мисс Дермотт натянуто улыбнулась, не разжимая губ. Казалось, этим тихим поджиданием в засаде, этим осторожным шепотом она намеренно низводит меня назад на причитающееся мне место – в пыльную клетушку заговора, где я могу поделиться своими мыслями и надеждами лишь с ней и Коном, где я связана с ними тягостными, но неразрывными узами.

– Я же вам говорила, бояться нечего, – продолжала она.

– Знаю. Но, сдается мне, именно «так трусами нас делает раздумье»[47].

– Что?

– Ничего. Цитата. Шекспир.