Мэри Шелли – Франкенштейн. Подлинная история знаменитого пари (страница 98)
Мы созерцали эти великолепные памятники каких-нибудь два часа и, разумеется, унесли с собой лишь очень смутную память о них, точно какой-то полузабытый сон.
Королевское собрание картин здесь довольно жалкое. Наиболее примечательным является, пожалуй, этюд Микеланджело для фресок Страшного Суда, которыми расписана Сикстинская капелла в Ватикане. Там они так сильно попорчены, что совершенно неразличимы. Мне кажется, что гениальность этого художника сильно преувеличивают. Он не только лишен сдержанности, скромности и ощущения границ, которые должно себе ставить искусство (этим грешат порой и величайшие гении), но он лишен также и чувства красоты, а значит – самой сути того, что составляет творческую силу. Нельзя изобразить ужасное без контраста и без связи с прекрасным. Как хорошо знал этот секрет Данте, с которым так дерзко сравнивают этого художника! Что за урод его Моисей, до чего лишен и естественности, и величия, – почти так же отвратителен, как его исторический прототип. На описываемой мною картине Бог склоняется с Небес, словно радуясь последнему акту трагедии, которую он поставил на сцене Вселенной. Под ним – святой дух в виде голубя. Еще ниже стоит Иисус Христос, словно произнося речь перед собравшимися. Эта фигура, которая, согласно сюжету, – вернее, той трактовке сюжета, какой ему следовало держаться, – должна быть исполнена спокойного и сурового величия, вместо этого выражает всем своим видом обыкновенное злорадство. По одну сторону от него стоят Избранные, по другую – небесное воинство; им следовало бы, как говорят христиане, преобразиться, т. е. парить в воздухе, сияя вечным светом, испепелившим их смертную оболочку (я говорю с точки зрения их веры). Здесь – это совершенно обычные люди. Внизу помещено, как я полагаю, чистилище; одни из душ увлекаемы демонами; другие падают вниз как бы под действием собственной тяжести, третьи парят в позе, напоминающей гроб Магомета, какую, видимо, готовится принять большинство умеренных христиан. Чем ближе к аду, тем более мощно проявляется дарование художника. Изображая погибшие души, он обнаруживает большую силу воображения. Ад и Смерть – вот его родная стихия. Внизу картины – большая скала с пещерой; у входа толпятся черти; одни тащат туда души грешных, другие выходят на добычу. Позади их черных фигур горит кровавым огнем адская бездна. По одну сторону уродливые черти расправляются с грешниками, уже осужденными спасителем; те задыхаются, стиснутые кольцами змей, или корчатся на скале, подвергаемые различным пыткам. По другую сторону – страшные мертвецы, выходящие из могил. Таков прославленный «Страшный Суд» Микеланджело – своего рода «Тит Андроник»452 в живописи – однако автор никак не может равняться с Шекспиром. Из других картин назову одну или две картины кисти Рафаэля или его учеников – они полны прелести. «Даная» Тициана453 – нежные и сладострастные формы, томные глаза, возведенные кверху, теплое, но инертное тело. «Магдалина» Гвидо – темноволосая, темноглазая, с нежным и печальным взглядом. Несколько отлично исполненных картин Аннибале Каррачи454. Остальные не стоят того, чтобы на них снова оглянуться. – О скульптурах писать не могу; для этого нужен был бы целый том, а не письмо. – А в Риме, тем более, что смогу я сделать?
Только что просмотрел сентябрьский номер «Куотерли». Полагаю, что Вам в настоящее время не удастся создать свой журнал. Очень жаль.
«Куотерли», бесспорно, издается весьма талантливыми людьми, и это дает противникам нового огромный перевес. Если бы и стойкие друзья реформы, решительные и вместе разумные атеисты, были объединены в столь же тесный и прочный союз, каким является эта литературная коалиция, сплоченная фанатизмом и своекорыстием.
Прощайте – следующее письмо адресуйте в Рим – откуда я скоро напишу Вам еще. – Мэри и Клер присоединяют свой привет к моему.
Преданный Вам
Со мной здесь повозился доктор, и, как мне кажется, с немалой пользой. В числе прочих приятных средств он прикладывал мне к боку каустик. Можете себе представить, каким покоем я наслаждался.
Нам важно знать, где ящики, оставленные нами в Лондоне. Не будете ли Вы любезны навести нужные справки? Если они не у Хантов, их, быть может, еще удастся разыскать.
Вчера я отправил Вам пространное письмо о римских древностях, которое Вам лучше прочесть когда-нибудь позже, на досуге. Вчера же получил письмо от Вас и от Ханта. Итак, Вы знакомы с Бойнвилами! Миссис Б[ойнвил] в свое время представлялась мне самым замечательным человеком, какого я встречал. Ее нрав и обхождение, казалось, были высшим совершенством, возможным на земле. Едва ли я еще встречу эту женщину, которая вызывала у меня такое восхищение. Когда Вы ее увидите, прошу Вас передать ей, что я не забыл ни ее, ни других членов собиравшегося вокруг нее кружка и посылаю ей привет, какой может себе позволить изгнанник и пария по отношению признанного члена общества. Я слышал, что они у Вас обедали. Но ничего не было сказано об Альфреде и его жене – где они? Корнелия, в то время еще очень юная, уже унаследовала отличные качества матери и, будучи, конечно, менее обворожительной, наверняка столь же мила и более непосредственна. При той тонкости чувств, что у миссис Бойнвил, ей трудно быть вполне откровенной и постоянной.
Меня беспокоит исход Вашего дела с Индиа-хаус455 – мало кто будет больше радоваться Вашим успехам в этом или любом другом деле, чем я. Сообщите мне о нем как можно скорее.
Вы спрашиваете, когда я вернусь в Англию. Пифия уже воссела на свой треножник, но ответа не дает. Через месяц-полтора мы намерены – и я не знаю, что может это намерение изменить, – вернуться в Неаполь, где мы почти решили остаться до начала будущего, 1820 года. Можете себе представить, чего нам стоит оставаться при этом решении, когда мы получаем такие письма от Вас и Ханта – да и не только от Вас. Здоровье мое заметно улучшилось. Настроение – не блестящее, но это мы объясняем нашим одиночеством. Я счастлив – но с чего бы я стал веселиться? Правда, мы встречаемся иногда с итальянцами; римляне мне очень нравятся, в особенности женщины, которые ухитряются быть интересными при совершенной необразованности ума, чувств и воображения. В этом отношении они подобны простодушным дикаркам. Их невинность и крайняя наивность, их ласковое и свободное обхождение и полное отсутствие аффектации делают общение с ними приятным, как приятно общение с неиспорченными детьми, которых они часто напоминают своею прелестью и простотой. В здешнем обществе я встретил двух женщин безупречной красоты – с точеными чертами и роскошными темными волосами, оттеняющими нежный цвет лица и губ, – и только пошлости, слетающие с этих губ, делают их неопасными.
Единственное, что в них менее прекрасно, – это глаза; хотя и кроткие, они лишены глубины и многоцветных оттенков, которыми образованные женщины Англии и Германии увлекают сердце, суля духовные радости. – Сейчас Святая неделя, и в Риме очень многолюдно. Прибыл австрийский император456; ожидают также Марию-Луизу. В других городах Италии ее приветствовали громкими криками: «Да здравствует Наполеон!» Глупые рабы! Подобно лягушкам в басне, они выражают свое недовольство бревном, призывая аиста, который их пожирает. Скоро состоятся великолепные festas и funzioni457, на которые мы не можем достать билеты; здесь находится сейчас 5000 иностранцев, а Сикстинская капелла, где исполняется знаменитое «Miserere»458, вмещает всего 500 человек – вот единственное, о чем я сожалею. В конце концов, Рим вечен; если бы исчезло все, что есть, осталось бы то, что было – руины и статуи, Рафаэль и Гвидо – вот единственное, о чем стали бы сожалеть из всего, что родилось из пагубной тьмы и хаоса христианства.
На площади Святого Петра работает человек триста каторжников в цепях – выпалывают траву, проросшую между каменных плит. На ногах у них тяжелые кандалы; некоторые скованы по двое. Они сидят за прополкой длинными рядами, все – в полосатой одежде. Возле них сидят или прохаживаются группами солдаты с заряженными мушкетами. В воздухе стоит железный звон бесчисленных цепей, составляя ужасающий контраст мелодичному плеску фонтанов, дивной синеве небес и великолепию архитектуры. Это как бы эмблема Италии: моральный упадок на фоне блистательного расцвета природы и искусств.
Англичан здесь не видно; мы едва ли попали бы в их общество, если бы даже и захотели, а я уверен, что оно показалось бы нам несносным. Богатые англичане ведут себя совершенно недопустимо и важничают, как никогда не решились бы у себя дома. Результаты выборов для Хобхауза мне еще неизвестны. Я знаю, что на 14-й день за Лэма было 4000 голосов, за Хобхауза – 3900. Надежды мало. Неугомонный Коббет расколол и ослабил народную партию, так что клики хищников, терзающие наш край, смогли объединиться и вытеснить ее.
Ньютонов Вы еще не видели. Любопытно, что получится из Октавии; обещала она много. Скажите Хоггу, что его Мельпомена находится в Ватикане, а ее поза и одежда даже лучше, чем лицо, если это возможно. Мой «Освобожденный Прометей» закончен, и через месяц-два я его пришлю. Это – драма, новая по своей концепции и героям; мне кажется, что она написана лучше всех моих прежних сочинений. Кстати, не видели ли Вы Оллиера? Он мне ничего не пишет, и я так и не знаю, получил ли он стихи, озаглавленные, помнится, «Строки, написанные близ Евганейских холмов», которые я послал ему из Неаполя. Что до рецензий, там наверняка одна брань – недостаточно крепкая или искренняя, чтобы быть забавной. К печатающейся сейчас поэме я равнодушен. Заключительные строки ее звучат естественно.