Мэри Шелли – Франкенштейн. Подлинная история знаменитого пари (страница 100)
Я всей душой хотел бы жить вблизи Лондона. Ричмонд – это чересчур далеко, а все ближайшие места на Темзе не годятся для меня из-за сырости, не говоря о том, что не слишком мне нравятся. Я склоняюсь к Хэмпстеду, но, может быть, решусь на нечто более подходящее. Что такое горы, деревья, луга или даже вечно прекрасное небо и закаты Хэмпстеда по сравнению с друзьями? Радость общения с людьми в той или иной форме – это альфа и омега существования.
Все, что я вижу в Италии, – а из окна моей башни мне видны великолепные вершины Апеннин, полукругом замыкающие долину, – все это улетучивается из моей памяти, как дым, стоит вспомнить какой-нибудь знакомый вид, сам по себе незначительный, но озаренный волшебным светом старых воспоминаний. Как дорого становится нам все, чем мы в прошлом пренебрегали! Призраки прежних привязанностей являются нам в отместку за то, что мы отвернулись от них, предоставив забвению.
Вы не пишете, видитесь ли Вы с семьей Бойнвил: не попали они и в список conviti474 на ежемесячный симпозиум475. Я буду присутствовать на нем мысленно.
Одно мне любопытно – и если письма из Неаполя до меня не дойдут, скажите мне, – что именно Вы делаете в Индиа-хаус? Хант пишет, что Вам дали там должность, Хогг – что должность эта почетна, Годвин пишет Мэри, что Вы получаете столько-то, – но ни слова о том, что Вы там делаете. Черт бы побрал эти общие выражения; мало того, что они изгнали из мира всю поэзию, теперь они ополчились и на собственных союзников, точнее, родителей – на сухие факты. Не будь наш век веком общих мест, кто-нибудь наверняка сообщил бы мне, что Вы делаете.
В последние три недели мне гораздо лучше – работа над «Ченчи», которую я окончил за два месяца, сводила на нет действие всех лекарств от нервов и поддерживала боль в боку, как хворост питает костер. С тех пор мне стало лучше. Я слишком мало гуляю. Клер, которая меня иной раз сопровождает, не всегда одевается достаточно быстро. У меня нет стимула для прогулок. Теперь я иногда хожу в город по делам, и это мне полезно.
Судя по некоторым парижским газетам, положение в Англии очень тревожное. Подозреваю, что они несколько преувеличивают, но, когда я слышу, что там поговаривают о платежах золотом и даже принимают к этому меры, признавая, что амортизационный капитал – это просто мошенничество и т. п., – я уже не удивляюсь. Но надо, чтобы перемены шли сверху, иначе после вспышки анархии нас ожидает деспотия. Я жду и трепещу. Вы-то в безопасности в Вашей Ост-Индской компании. Никакие перемены не могут Вас коснуться.
Читаю Кальдерона476 по-испански. Этот Кальдерон – своего рода Шекспир, и я подумываю, за неимением лучшего, перевести кое-что из его пьес, а также из греческих. Но голова моя вообще полна самых разнообразных планов.
«Экзаминер» получаю. Хант в качестве политического публициста нравится мне все больше. – Прощайте. Мэри и Клер шлют лучшие пожелания.
Ваш самый верный друг
[P. S.] Пожалуйста, пришлите мне несколько книг, а Клер будет очень благодарна, если пришлете ей ноты.
Дорогой сэр!
Вашу посылку с портретом Ханта я получил недели две назад, а письма за № 1, 2 и 3 – вчера; но № 4 я не получал, оно, вероятно, затерялось вследствие крайней небрежности итальянской почты.
Неблагоприятные вести о моих поэтических опытах достаточно объясняют Ваше молчание, но, по правде сказать, я пишу более для себя, чем для читателей. Поскольку посылка будет идти, может быть, еще год, я прошу, если это письмо будет получено Вами вовремя, послать мне статью из «Куотерли»477 почтой, а остальное – в посылке. Мне, конечно, приятно, когда мои сочинения кому-нибудь нравятся, но любопытство возбуждают только враждебные суждения. Мой «Прометей» уже совсем закончен; сейчас его переписывают, и скоро будет Вам послан для издания. По моему мнению, это – лучшее из всего, что я до сих пор пытался сделать; и, пожалуй, наименее подражательное. Я пришлю Вам еще одно сочинение478, рассчитанное на широкую публику и совершенно отличное от всех других моих вещей. Оно будет прислано уже напечатанным. «Прометея» я прошу Вас отпечатать как обычно.
Миссис Шелли, в ответ на Ваши дружеские советы, просит передать Вам, что не намерена соглашаться на прежние условия Лекингтонов479; но, если они примут ее условия, ей будет неловко с ними расстаться; если бы Вы были ее издателем, она проявила бы точно такую же деликатность. Нечего и говорить, что если Лекингтоны окажутся несговорчивы, она послушается меня и предложит свою книгу480 Вам.
Я вижу, что в «Розалинду и Елену» вкрались опечатки, тем более досадные, что это – опечатки смысловые. Если нам грозит 2-е издание, я их исправлю.
Я прочел Ваш «Олтам», поэму Китса и сочинения Лэма481. Что касается второй, то прочтение ее я вменяю себе в немалую заслугу, ибо автор, как видно, ставил себе целью, чтобы никто не мог дочитать ее до конца. Однако там много проблесков высочайшей поэзии; и все, что написано, мог написать только поэт. Если бы он издал страниц 50 отрывков, я восхищался бы Китсом как поэтом более, чем следует; сейчас этой опасности нет. – В «Олтаме» Вы меня удивили и восхитили. Это – простая повесть, рассказанная без всякой эффектации, и к тому же чистым и энергическим английским языком, что весьма редко. Вы, как видно, недаром изучали наш язык; но мне, вероятно, следовало дождаться «Инезильи».
В тот же день, что и Ваше письмо, я получил весть о событиях в Манчестере482, и негодование еще кипит во мне. Я с нетерпением жду, как страна ответит на кровавые убийства, совершенные угнетателями. «Нет, нужно что-то сделать; что – не знаю»483.
В посылке (которую я прошу послать понадежнее, по всем правилам, переслав мне накладную, чтобы она дошла за 6 недель, а не за 12 месяцев) прошу прислать «Греческую грамматику» Джонса484 и немного сургуча. Экземпляры каждой из моих книг прошу посылать следующим лицам: мистеру Ханту, Годвину, Хоггу, Пикоку, Китсу, Томасу Муру, Хор[ейсу] Смиту, Лорду Байрону (в адрес издателя Меррея).
Преданный Вам и благодарный
Получение всего мной посылаемого прошу Вас подтверждать.
Дорогой Пикок!
Посылаю Вам трагедию485 на адрес Стэмфорд-стрит, так как боюсь, что Вам неудобно получать на Индиа-хаус столь объемистые пакеты. Вы увидите, что я трактовал сюжет иначе, нежели Вы предлагали, и поймете, почему он не поддается иной трактовке. Дело в том, что, когда я получил Ваше письмо, пьеса уже печаталась, и она написана так, что против ее сюжета не может возникнуть возражений. Как Вам известно, на чопорной французской сцене представляют «Эдипа»486 – пьесу гораздо более нескромную, чем моя. Признаюсь, я питаю некоторые надежды, и кое-кто из здешних друзей уверяет меня, что для этого есть основания.
Очень благодарен Вам за газеты, содержащие важные и страшные вести из Манчестера. Это словно отдаленный гром надвигающейся ужасной грозы. Как и перед французской революцией, наши тираны пролили кровь первыми. Пусть только их омерзительные уроки не будут усвоены с такой же готовностью! Я по-прежнему думаю, что дело не дойдет до схватки, пока финансовое положение не столкнет лицом к лицу угнетателей с угнетенными. Прошу Вас сообщать мне самые свежие политические новости, какие покажутся Вам важными в это тревожное время.
Неизменно преданный Вам
Письмо я посылаю на Индиа-хаус, а трагедию – на Стэмфорд-стрит.
Дорогой лорд Байрон!
Возвратясь из поездки в горы, я нашел Ваше письмо. Клер говорит, что уже ответила на ту его часть, которая касается Ваших с ней разногласий относительно Аллегры; это избавляет меня от тяжкой необходимости писать о делах, в которых я, как видно, не имею влияния ни на нее, ни на Вас. Жаль, что в Вашем письме Вы так жестко говорите о Клер – ведь ей поневоле пришлось его прочесть; и я убежден, что Вы напрасно думаете, будто она хочет помешать Вашим планам относительно Аллегры, – даже просьбы, которые Вам докучают, являются следствием нрава доброго и привязчивого. Она согласилась отказаться от поездки в Равенну – что действительно было бы большем неудобством для Вас и для меня, но в чем я не мог ей отказать, принимая во внимание цель ее поездки. При встрече я объясню Вам некоторые кривотолки, имеющие касательство к Аллегре, и тогда, я полагаю, Вы поймете тревогу Клер. Какие письма она Вам пишет, я не знаю; возможно, что они способны вызвать раздражение, но во всяком случае лучше прощать слабому. Я не говорю – и не думаю, – что Ваши решения неправильны, но только высказывайте их мягко и, очень прошу, не ссылайтесь на меня.
Я прочел Вашего «Дон Жуана»487 и вижу, что Ваш издатель опустил некоторые из лучших строк. Впрочем, о личных выпадах, хотя они и кажутся мне чрезвычайно сильными, я не сожалею. Как ужасна буря на море, а оба отца – как правдивы, и в то же время какой контраст!488 Сам Данте едва ли мог бы написать лучше. А к концу какими лучами божественной красоты Вы озарили обыденность сюжета! Любовное письмо со всеми подробностями489 – это шедевр изображения человеческой природы, блистающий вечными красками человеческих чувств. Где Вы научились всем этим секретам? Я хотел бы пойти в обучение туда же. Не могу сказать, что в такой же мере одобряю то, как письмо было использовано; или что жестокая насмешка над нашей слабостью, которая тут проявилась, представляется мне вполне достойной Вашего гения. Но сила изображения, его красота и остроумие искупают это – прежде всего потому, что опровергают. А может быть, глупо желать, чтобы совсем уж нечего было искупать? Моя трагедия покажется Вам менее ужасной, чем Вы ожидали. Во всяком случае, она реальна. Если б я знал, что Вы пожелаете ее прочесть, я послал бы Вам экземпляр, так как я напечатал ее в Италии и послал в Англию для распространения. Видели ли Вы мою небольшую поэму «Розалинда и Елена»? Это всего-навсего экспромт и, кажется, немного стоит. Если Вам интересно, я могу прислать.