Мэри Шелли – Франкенштейн. Подлинная история знаменитого пари (страница 97)
Из Сполето мы отправились в Терни и видели водопады Велино. Самым величественным зрелищем, какое я видел, являются глетчеры Монтанвера и истоки Арвейрона. Эти водопады можно поставить на втором месте. Представьте себе реку 60 футов шириной, многоводную, текущую из большого высокогорного озера, которая низвергается с высоты 300 футов в невидимую бездну, где над черными утесами непрерывно встают белоснежные клубы, а оттуда опять вниз, образуя 5 или 6 водопадов, каждый высотою от 50 до 100 футов, которые повторяют то же зрелище в меньших размерах и с необычайно красивыми вариациями. Впрочем, никакие слова, а тем более картины, не могут их описать. Станьте напротив, на площадке, образуемой краем утеса. Вы увидите, как неугомонный поток устремляется вниз. Он набегает большими рыжеватыми валами, которые слоятся, как то бывает со снегом, скользящим по склону горы. Они не кажутся полыми внутри, но снаружи неровны, подобно складкам небрежно брошенного белья. Вы следите глазами за потоком, и он исчезает внизу, но не в окружающих черных скалах, а в собственной пене и брызгах, в кипении, которое не назовешь ни дождем, ни туманом, ни пеной, но водой в каком-то особом, невиданном обличии. Эта вода бела, как снег, но плотна и непроницаема для взгляда. Она ставит в тупик наше воображение. Из бездны доносится шум, тоже необыкновенный. Он не умолкает, но то и дело меняется: следуя изменениям движения, он становится то громче, то тише. Мы провели здесь в созерцании полчаса, показавшиеся нам мгновением. – Окружающая природа по-своему прекрасна, как только можно себе вообразить. Во время первой нашей прогулки мы прошли оливковые рощи, где большие старые деревья изгибают во всех направлениях свои искривленные седые стволы. Затем мы шли берегом реки мимо апельсиновых деревьев, отягощенных золотыми плодами, и через большую рощу падуба, где вечнозеленые ветви, осыпанные желудями, сплетались над извилистою тропой; узкая долина замыкалась высокими пирамидальными вершинами, покрытыми самой разнообразной вечнозеленой растительностью: высокими соснами, простершими в синем небе перистую зелень своих ветвей; падубом – старейшим обитателем здешних гор – и земляничным деревом с пунцовыми плодами и блестящей листвой. – После часа ходьбы мы вышли на полмили ниже порогов; ближе этого к ним подойти нельзя, ибо путь прегражден рекою Нар, которая сливается здесь с Велино. Затем по узкому естественному каменному мосту мы перебрались через реку, образуемую этим слиянием, и увидели пороги с той площадки, о которой я говорил выше. – Мы думаем еще раз посетить их в будущем году. Гостиница очень скверная, иначе мы пробыли бы тут дольше.
Вчера вечером мы приехали из Терни в местечко Непи, а сегодня прибыли в Рим через Campagna di Roma, о которой сказано столько плохого, но которая мне очень пришлась по душе; это – улучшенное издание Багшот-Хис, да к тому же еще Апеннины по одну сторону и Рим с собором Святого Петра – по другую; сама равнина пересечена ложбинами, заросшими падубом и земляничным деревом.
Прощайте. Мои домашние шлют Вам самые лучшие пожелания.
Преданный Вам
Напишу Вам на другие темы, как только получу что-нибудь от Вас. Пишите в Неаполь, до востребования.
Дорогой Пикок!
Я с большим интересом узнал, как продвигается дело с Вашим переездом в Лондон, особенно потому, что Хорейс Смит сообщил мне о преимуществах, которые это Вам сулит, – гораздо больших, чем я мог судить из Ваших слов. Никто не радуется любой Вашей удаче более искренне, чем я.
Мы сейчас собираемся из Неаполя в Рим. Окрестности здесь прекраснее любого другого места в цивилизованном мире. Я, кажется, еще не писал Вам об озере Аньяно и о Качча д’Астрони. С тех пор я видел то, что заслонило в моей памяти их пленительный образ. Обе эти местности представляют собою кратеры потухших вулканов; на угасший или дремлющий огонь природа набросила покровы в виде рощ дуба и падуба, расстелила над ним мшистые поляны, разлила прозрачные озера. Первый кратер (озеро Аньяно) – больше, и местность там более дикая; к воде спускаются пологие лесистые холмы, травянистые луга и виноградники, где лозы обвиваются вокруг тополей. Там обитает великое множество водяной птицы, совершенно ручной. Вторая местность (Качча д’Астрони), окруженная высокими и крутыми холмами, является королевским охотничьим угодьем; попасть туда можно только через дубовые ворота, откуда внезапно открывается вид на отвесные горы, замыкающие небольшую округлую долину. Горы густо заросли падубом, миртом и вечнозеленой калиной; под порывами ветра, пролетающего по ущельям, блестящая листва падуба сверкает на фоне темной зелени, как морская пена на синеве волн. Эта замкнутая долина имеет в окружности не более трех миль. Часть ее занимает озеро с крутыми берегами, поросшими вечнозеленой растительностью, с лесистым мысом, где замшелые ветви нависают над молчаливой водой, темно-лиловой, как итальянская полночь; остальное занимает лес, где все деревья огромны, в особенности дубы; их узловатые безлистные в эту пору ветви лохматы от лишайников и оплетены мощной и темной листвою плюща. Видные сквозь листву темные холмы, окружающие долину, придают всей картине прелестную задумчивость. Однажды мы видели там диких кабанов и оленя; а в другой раз (зрелище, мало соответствующее античному духу местности, где должен бы царить Аполлон) – короля Фердинанда, который целился в кабанов из зимнего охотничьего домика. Подлесок состоит главным образом из вечнозеленых растений, различных красивых папоротников, дрока и золотого дождя – разновидности дрока, с красивыми желтыми цветами, – а также мирта и восковницы. Ивы только что выбросили золотистые и зеленые почки и сверкали в зимнем лесу, подобно язычкам пламени. Видели мы и Grotto del Cane450, потому что ее осматривают все, но не позволили ради удовлетворения нашего любопытства мучить собаку451. Бедные животные медленно и печально виляли хвостами, покорные своей участи, – воплощение добровольного рабства. Действие газа, способного погасить факел, вызывает удушье, сопровождающееся таким ощущением, точно легкие разрывает изнутри какое-то острое орудие. Так сказал нам врач, который испробовал это на себе.
В 60 милях к югу от Неаполя находился греческий город Посидония, нынешний Пестум, где еще сохранились три этрусских храма – один почти полностью. Сейчас мы как раз вернулись оттуда. Погода отнюдь не благоприятствовала нашей экскурсии; после двух безоблачных месяцев полил проливной дождь. Первую ночь (23 февраля) мы провели в Салерно, большом городе, расположенном у глубокого залива, окруженного горами того же названия. В нескольких милях от Торре-дель-Греко мы вошли в ущелье, отделяющее перешеек от огромных скалистых массивов, которые образуют южную границу Неаполитанского залива и северную – залива Салернского. По одну сторону виднелся огромный конический холм, увенчанный развалинами замка и покрытый террасами возделанной земли всюду, где крутые склоны оврагов и лощин могут взрастить хоть что-нибудь, кроме падуба, способного укореняться в скале. По другую сторону возносились снежные вершины гигантской горы, чьи грозные очертания то скрывались, то открывались в клубах гонимых ветром облаков. В полумиле оттуда, среди апельсиновых и лимонных садов прелестного селения, повисшего над кручей, – где золотые плоды выделялись на фоне белых стен и темных листьев, менее многочисленных, чем плоды, – сверкало море. Его освещали лучи заходящего солнца. По краю обрыва шла дорога в Салерно. Ничто не могло быть великолепнее этого ландшафта. Огромные горы со снежными вершинами, покрытые редкостной и прекрасной растительностью здешнего края, пересеченные складками долин и темными ущельями, куда едва решилось бы проникнуть воображение, круто спускались к морю. Перед нами лежал Салерно, выстроенный на склоне, между горами и морем. За ним, смутно видимая сквозь грозу, вздымалась еще одна гора, прорезая небо. Внизу, в пропасти, куда спускалась дорога, в море выдавались скалистые мысы, где росли оливы и падуб или подымались разрушенные зубчатые стены какой-нибудь норманнской или сарацинской крепости. Мы заночевали в Салерно, а на другое утро (24 февраля) еще затемно поехали в Посидонию. Ночью была буря; путь наш пролегал по прибрежному песку. Было совершенно темно, и только пена длинных волн, с шумом разбивавшихся, смутно и холодно белела под беззвездным небом. Когда рассвело, оказалось, что мы едем пустынной равниной между Апеннинами и морем, то и дело пересекаемой причудливыми лощинами. Иногда попадается лес, а иногда только подлесок или кусты папоротника и дрока и высохшие за зиму плети ползучих растений. Кроме как в Альпах, я нигде не видел столь великолепных гор. Проехав 15 миль, мы достигли реки; мост был сломан, а вода стояла так высоко, что паром не взял наш экипаж. Пришлось идти через унылую Маремму – семь миль пешком по грязной дороге, приведшей нас к древнему городу. Воздух был пропитан упоительным ароматом огромных фиалок удивительной красоты. Наконец, на пустынном горизонте обозначились величавые колоннады. Мы вошли через древние ворота, которые сейчас представляют собой всего лишь пролом в стене. Рядом глубоко ушли в землю остатки одной из гробниц, которые, по обычаю древних, возводились при дороге. От первого, самого маленького из храмов, уцелел внешний ряд колонн с архитравом и двумя расколотыми фронтонами. Пропорции его величавы, а архитектура чрезвычайно проста и лишена всяких украшений. Высота колонн кажется не более сорока футов, но это оттого, что их огромность умеряется их безупречными пропорциями; видимо, именно неровность и неправильность форм заставляют нас воспринимать величину. Между колоннами этого храма видно с одной стороны море, куда спускается пологий холм, на котором он выстроен, с другой – величавый амфитеатр высочайших из Апеннинских гор, темно-лиловых, увенчанных снегами, а в ту пору – перечеркнутых длинными полосами мрачных свинцовых туч. Эти зубчатые горы и, с другой стороны, ровная линия морского горизонта, видная между группами огромных колонн, представляют несказанно величественное зрелище. Второй храм гораздо больше и лучше сохранился. Кроме внешней колоннады здесь есть еще внутренняя, двухъярусная, а также развалины стены, которой было ограждено святилище. Не считая мелких различий отделки, архитектура его та же, что и в первом храме. Все колонны покрыты каннелюрами и сделаны из пористой вулканической породы, которую время окрасило в красивый желтый цвет. Колонны второго храма на одну треть больше и тоже утончаются от основания к капители; если б не их безупречные пропорции, они казались бы глазу бóльшими, нежели на самом деле; хотя, пожалуй, правильнее будет говорить не о том, что эта симметрия скрывает от нас их размеры, а о том, что она отодвигает на второй план восприятие размеров, устанавливая собственные внутренние соотношения, которые разрушают наше представление о соотношении ее с другими предметами, – а именно от этого и зависят наши понятия о размерах. Третий храм представляет собой так называемую базилику; от внутренней колоннады остались всего три колонны, внешняя сохранилась отлично, не считая того, что карнизы и фриз во многих местах обвалились. Этот храм занимает бóльшую площадь, чем другие, но по величине колонны его меньше, чем у второго, и больше, чем у первого.