Мэри Шелли – Франкенштейн. Подлинная история знаменитого пари (страница 96)
Но каков бы ни был замысел и выполнение, вас под конец утомляет бесконечное повторение распятого тела, представленного в обязательной позе страдания; зато нельзя вдоволь наглядеться на Магдалину, прильнувшую к кресту и с выражением тихого отчаяния поднявшую свою белокурую голову, и на святого Иоанна, который тянется к нему всем телом, стиснув руки и сплетя пальцы в порыве мучительного сострадания; фигуры эти божественны, но вместе с тем человечны.
Есть также «Фортуна» Гвидо – вещь редкостной красоты. Фортуна несется на шаре, а Амур ловит ее за волосы; она слегка обернулась к нему, длинные каштановые волосы вьются по ветру и затеняют ее прекрасный лоб. Лукавый взгляд ее карих глаз обращен на догоняющего, на губах порхает легкая улыбка. Краски ее нежного тела теплы и воздушны. Но, быть может, самой примечательной из всех картин Гвидо является его «Madonna lattante». Она склонилась над младенцем, и наполняющая ее материнская любовь отражается на ее нежном лице и в ее простой позе. Холодный наблюдатель, быть может, нашел бы в ее лице вялость. Глаза ее почти закрыты, губы сомкнуты; все мускулы, выражающие обычные чувства, у нее расслаблены. Но это оттого, что душа ее – или как бы мы ни называли то, без чего телесная оболочка безжизненна, – душа ее склоняется под бременем любви, почти непереносимой по своей силе.
Есть здесь также художник из Болоньи по имени Франческини, разумеется, далеко уступающий Гвидо, но все же отличный. Одна из церквей, доминиканская, целиком расписана им одним. В Англии, кажется, нет его картин. Колорит их менее теплый, чем у Гвидо, но они чрезвычайно четки и изящны. Он словно окунал свою кисть в звездный полумрак. Отсюда эта нежность и воздушная красота. Глаза его фигур светятся невинностью и любовью, губы дышат нежным чувством; его ангелочки – самые прелестные создания человеческого воображения. Они обычно присутствуют (в виде херувимов или купидонов) на всех его картинах, неизменно религиозного содержания; их прелестные детские игры трогают своею скромною красотой.
Кроме того, мы видели картину Рафаэля – «Святая Цецилия» – эта написана в ином, более высоком стиле. Глядя на нее, забываешь, что это картина, а между тем она не похожа ни на что, именуемое нами реальностью. Это – идеал, задуманный и осуществленный с тем же вдохновением, с каким древние создавали свои шедевры поэзии и скульптуры, которым позднейшие поколения напрасно стараются подражать. В ней есть непередаваемое единство и совершенство. Центральная фигура святой Цецилии погружена в тот же экстаз, какой испытывал, вероятно, и создавший ее образ художник; ее глубокие, темные, выразительные глаза обращены ввысь, каштановые волосы откинуты со лба, одна рука прижата к груди, лицо проникнуто глубоким и тихим восторгом, и все это пронизано теплым, ликующим светом жизни. Она внимает небесной музыке и, очевидно, только что пела, ибо лица окружающих обращены к ней, особенно святой Иоанн, склонившийся к ней с восхищением и нежностью, словно изнемогая от волнения. У ног ее лежат разбитые музыкальные инструменты. О красках я не говорю, они превосходят природу, сохраняя, однако, всю ее правду и красоту.
Видели мы картины Доменикино, Альбани, Гверчино, Элизабетты Саррани. От двух первых – напоминаю, что не выдаю себя за знатока, – я не в восторге: у последней есть несколько прекрасных мадонн; Гверчино принадлежит множество картин, которые считаются хорошими; должно быть, так оно и есть, ибо от их сложности у меня кружилась голова. Одна из них в самом деле выразительна. Она изображает основателя ордена картезианцев, умерщвляющего плоть в пустыне, где вместе с ним преклонил колена у алтаря мальчик-служка. На другом алтаре мы видим череп и распятие, а за ними – скалы и деревья. Подобной фигуры я не видел нигде. Морщинистое лицо словно обтянуто сухой змеиной кожей и прорезано длинными, жесткими бороздами. Сморщены даже руки. Он похож на ходячую мумию. На нем длинное фланелевое одеяние мертвенного цвета, каким, должно быть, бывает саван, облекавший покойника в течение двух месяцев. Этот желтый, гнилой, жуткий оттенок оно отбрасывает на все окружающее, так что лицо и руки картезианца и его спутника светятся той же могильной желтизной. К чему писать книги против религии, когда достаточно вывесить подобные картины? – но люди не могут, или не хотят, в них вглядеться.
Но довольно о картинах. Я видел место погребения Гвидо и его возлюбленной, Элизабетты Саррани. Эта дама была отравлена в возрасте 26 лет другим своим поклонником, разумеется, отвергнутым. Наш гид сказал, что она была очень некрасива и что завтра мы сможем увидеть ее портрет.
А сейчас спокойной ночи. Завтра «к новым пастбищам спешим»444.
Сегодня (10 ноября) мы прежде всего вновь вернулись к дивным картинам Рафаэля и Гвидо, а затем поехали за город, в горы, в часовню, посвященную мадонне. Мне было грустно видеть, что некоторые картины реставрируют и покрывают лаком, а иные исколоты французскими штыками. Живопись принадлежит к самым недолговечным созданиям искусства. Скульптура сохранилась в течение двадцати столетий. Аполлон и Венера остались те же. Но, пожалуй, единственными ровесниками человечества являются книги. Софокла и Шекспира можно издавать снова и снова, до бесконечности. Но как эфемерны картины по самой своей природе! Творений Зевксиса и Апеллеса445 уже нет, а ведь в эпоху Гомера и Эсхила они, быть может, значили то же, что картины Гвидо и Рафаэля в эпоху Данте и Петрарки. Одна только мысль может нас утешить. Материальная оболочка этих творений обречена на исчезновение, но они живут в душе людей и связанные с ними воспоминания передаются от поколения к поколению. Поэт воплощает их в своих стихах, философы, обращаясь к ним, строят системы, проникнутые большей человечностью, общественное мнение, имеющее силу закона, подвергается воздействию этих воспоминаний; люди становятся лучше и мудрее, и так, вероятно, сеются незримые семена, из которых вырастет нечто более прекрасное, чем их источник. Впрочем, эти мысли можно было бы высказать не только в Болонье, но и в Марло.
Часовня мадонны представляет собой прелестное здание в коринфском стиле – оттуда открывается красивый вид на плодородные поля, на складки Апеннин и на город. Я только что гулял по Болонье при лунном свете. Это – город колоннад, и лунное освещение придает ему необычайную живописность. Здесь есть две башни, уродливые кирпичные строения – из которых одно имеет 400 футов в вышину, – наклоненные в противоположные стороны; при обманчивом свете луны может показаться, что город качается от подземных толчков. Говорят, они построены так нарочно, но я заметил, что по всей Ломбардии церковные колокольни имеют такое наклонное положение.
Прощайте. Дай Вам бог терпения прочесть это длинное письмо и мужества в ожидании следующего. Прошу держать их на Вашем столе отдельно от «Коббетов». Пусть лучше воюют с ними в вашем сознании.
Всегда искренне Ваш
Дорогой Пикок!
Итак, я в столице исчезнувшего мира. Но я еще ничего не видел, кроме собора Святого Петра, Ватикана, смутно виднеющегося вдали, и Dogana446, куда нас привели для досмотра багажа; она выстроена среди развалин храма, посвященного Антонину Пию447, – коринфские колонны высятся над меньшими зданиями современного города, а резные карнизы как бы переходят в источенные волнами края утесов, возносящиеся высоко над нашими головами.
Воспользуюсь нынешним дождливым вечером и, прежде чем Рим заслонит для меня все другие впечатления, попытаюсь воспроизвести только что виденные нами места. Мы уехали из Болоньи – не помню, в какой день, – и через Римини, Фано и Фолиньо и Терни прибыли по Виа Фламиниа в Рим после десяти дней несколько утомительного, но очень интересного путешествия. Самым примечательным из того, что мы видели, были римские раскопки в скале в Фурло и большой водопад в Терни. Вы, разумеется, слышали, что в Римини есть Римский мост и Триумфальная арка и что архитектура их великолепна. Мост несколько напоминает мост на Стрэнде – но более тяжелых пропорций и, конечно, гораздо меньше. После Фано мы отклонились от адриатического побережья и вступили в предгорья Апеннин, следуя течению Метавра, на берегах которого был некогда разбит Гасдрубал; говорят, что у Ливия448 имеется весьма точное и живое описание этого сражения – можете в него заглянуть. Я все это позабыл, но взгляну, как только будет распакован наш багаж. Вдоль русла реки долина сужается, берега становятся крутыми и каменистыми, а по ним, над изумрудными водами, растут рощи дуба и падуба. Примерно в 4 милях от Фоссомброне река пробивает себе ложе среди отвесных гор, самых высоких в Апеннинах, которые она подрывает своим бурным течением. Утро было пасмурное, и мы не ожидали зрелища, какое нам вскоре представилось. Северный ветер внезапно разорвал низкие облака, раздвинул их, точно тюлевый занавес, и в ясном свете дня четко обозначились горы с их черными зубцами и пиками, пронзающими небо. Дорога идет над рекою, на значительной высоте, а потом проходит туннелем. Там еще видны отметки, оставленные легионерами римского консула. Так мы ехали, день за днем, до Сполето – наиболее романтичного из всех виденных мною городов. Там есть поразительно высокий акведук, соединяющий две скалистые вершины; внизу – каменное ложе потока, белеющее среди зелени долины, а над ним – укрепленный замок, как видно, огромный и мощный, который нависает над городом, так что его мраморные бастионы составляют прямой угол с обрывом. Нигде не видел я ничего более впечатляющего; природа здесь величава, но еще величавее – создания человеческих рук, славные своею древностью и мощью. Замок был выстроен не то Велизарием, не то Нарсесом449, но именно в их эпоху.