Мэри Шелли – Франкенштейн. Подлинная история знаменитого пари (страница 105)
Попытка переворота в Италии564 оказалась весьма неудачной. Не будучи в ней лично заинтересованным, я крайне разочарован по мотивам общественным. Но я цепляюсь за моральную и политическую надежду, как утопающий за обломок челна. Быть может, наша собственная страна очень скоро потребует всего нашего сочувствия.
Я буду регулярно пересылать Клер ежемесячные бюллетени синьора Замбелли565. Думаю, что Вы избавите ее от тревоги, если поручите ему делать эти сообщения пунктуально и подробно. Из Ваших слов я заключаю, что Клер писала Вам весьма нелепые письма. Я надеюсь, что в обществе, где она сейчас вращается, она излечится от преувеличенных представлений, из которых проистекают ее поступки. Наша уединенная жизнь и мой чересчур отвлеченный образ мышления были для нее весьма неподходящими и, вероятно, явились причиной всех ее ошибок. Поэтому именно мне следует просить за нее прощения.
Я с большим нетерпением жду Вашего ответа, который решит, буду ли я иметь огромное удовольствие видеть Вас этим летом у себя. Если меня ждет разочарование, я, конечно, постараюсь сам навестить Вас, но из-за множества обстоятельств визит будет кратким и для меня неудобным.
Неизменно преданный Вам, дорогой лорд Байрон,
Дорогой лорд Байрон!
У меня была некоторая надежда, что Вы, быть может, навестите меня этим летом в моем уединении в каштановых рощах, но Ваше молчание говорит, чтобы я Вас не ждал. Это разочарование заставляет меня подумывать, не совершить ли осенью нашествие в Равенну на неделю-другую, преодолев мою vis inertiae566. Уверены ли Вы, что мое посещение не будет докучным?
Я не сумел достать ни одного из Ваших последних опубликованных произведений – ни трагедию, ни «Письмо», ни «Пророчество Данте»; а мое желание прочесть их очень велико. Если у Вас есть экземпляры, Вы весьма меня обяжете, прислав их по почте; я не просил бы об этой услуге, если бы мог добыть их иным путем. А Вам я посылаю – как Диомед дал Главку свое медное оружие взамен золотого – несколько строф на смерть Китса567, написанных, как только я получил о ней известие. Хотя я убежден в правильности своей оценки «Гипериона», и мне кажется, что Вы согласились бы с ней, если бы прочли эту поэму, я сознаюсь, что волнение первых минут и возмущение завели меня чересчур далеко в похвалах. Но если я ошибся, я утешаюсь тем, что ошибся, защищая слабого, а не подпевая сильным. Возможно также, что я ошибся из-за односторонности своего взгляда на Китса – я видел лишь, насколько он превосходит меня, но не насколько он ниже других; вот в каких тонких формах может проявиться эгоцентризм! Я невольно, наперекор своему желанию, был вынужден коснуться брани «Куотерли» также и по моему адресу; опустить те несколько слов, где я об этом говорю, показалось мне аффектацией. Я хотел, не смягчая презрения, которым объяснялось до сих пор мое молчание, одновременно предотвратить бумажную войну по поводу моих произведений; противник всех войн, я в особенности избегаю этой. На эту тему у меня была переписка с Саути, который отрицает, что был автором статьи о «Восстании Ислама»; я узнал, что им является либо преподобный мистер Милман, либо мистер Гиффорд. Это пока остается неясным. Что касается поэмы, которую я Вам посылаю, боюсь, что она стоит немногого. Одному богу известно, отчего (после столь сурового осуждения, каким является равнодушие читателей) я упорно продолжаю писать стихи; и только небо, чьи веления я выполняю так неумело, ответственно за мою самонадеянность.
Сейчас я получил и с этой же почтой отправлю бюллетень для Клер. Я с радостью увидел почерк моего маленького дружка568. Я все более убеждаюсь, что Ваша твердость была мудрой, и одобряю ее, тем более что знаю, как сам был бы слаб на Вашем месте, и я ясно вижу, сколько зла эта слабость могла бы причинить. Благополучие Аллегры зависит от Вашей твердости.
Я все еще глубоко убежден, что Вы должны создать – а если надежда может быть пророческой, то создадите – большую поэму, которая будет иметь для нашего времени то же значение, что «Илиада», «Divina Commedia»569 и «Потерянный Рай» имели для своего; это не значит, что Вы станете подражать их форме или позаимствуете их сюжет, или вообще возьмете их за образец. Вам известно мое горячее восхищение тем, что Вы уже сделали; но это лишь «disjecti membra poetae»570 по сравнению с тем, что Вы можете сделать, и не ставит Ваше имя в один ряд с этими великими поэтами. Вот честолюбивая цель (простите это низменное слово), единственно Вас достойная.
Вы пишете, что равнодушны к жизненным соблазнам. Но это скорее хороший, чем дурной признак. Бессмертный дух может жить и вещать, словно из иного мира, спустя долгое время после смерти человека. Однако я начинаю выражаться высокопарно, а между тем хочу всего лишь высказать простыми словами простую истину.
Мэри шлет Вам сердечный привет, а я остаюсь преданный и любящий Вас
Милая Мэри!
Я приехал сюда вчера вечером в 10 часов и до 5 утра просидел, беседуя с лордом Байроном. Затем я лег спать, а в 11 проснулся и, наскоро позавтракав, спешу написать тебе, так как в 12 уходит почта.
Лорд Байрон здоров и очень мне обрадовался. Здоровье его поправилось, и он ведет совершенно иную жизнь, чем в Венеции. У него прочная связь с графиней Гвиччиоли, которая сейчас находится во Флоренции и, судя по ее письмам, очень милая женщина. Она ожидает там решения – эмигрировать ли им в Швейцарию или оставаться в Италии. Из Папской области она должна была поспешно уехать, так как ей грозило пожизненное заточение в монастыре. В Италии брачные цепи, согласно закону и общественному мнению, гораздо тяжелее, чем в Англии, хотя реже ощущаются. Я содрогаюсь, думая об участи бедняжки Эмилии571. В Венеции лорд Байрон почти успел сгубить себя; он так ослабел, что не мог переваривать пищу; его сжигала лихорадка, и он скоро погиб бы, если бы не эта привязанность, спасшая его от разврата, которому он предавался более из беспечности и гордости, нежели по склонности. Бедняга, – но сейчас он выздоровел и поглощен политикой и литературой. О первой он сообщил мне немало весьма интересных подробностей – но в письме мы о них говорить не будем. Флетчер572 тоже здесь; словно тень своего господина, он худел и таял вместе с ним, а теперь вновь похорошел и из-под преждевременных седин у него снова растут льняные кудри.
Вчера ночью мы много говорили о поэзии и тому подобном и спорили, как обычно, и даже больше обычного. – Он провозглашает свою приверженность теории573, которая может рождать одни лишь посредственные произведения, и хотя все его прекрасные поэмы сочинены наперекор этой системе, ее вредное влияние сказалось на «Венецианском доже»574, и, пока он от нее не откажется, она будет сковывать все его творчество, как бы ни было оно гениально. Я прочел «Дожа» только частично, вернее, он сам прочел мне отрывки и сообщил план всего произведения. Аллегра, по его словам, очень красива, но он жалуется на ее своенравие и властность. Он не намерен оставить ее в Италии; это было бы действительно дурно и вызвало бы осуждение. Он говорит, что графиня Гвиччиоли очень ее любит; в самом деле, отчего бы ей не заняться девочкой, раз она будет открыто с ним жить. – Но скоро я узнаю все это подробнее.
Лорд Байрон сообщил мне также нечто, сильно меня потрясшее, ибо столь злобного коварства я не в состоянии постичь. Подобные вещи подвергают тяжкому испытанию мое терпение и мою философию, и я с трудом удерживаюсь, чтобы куда-нибудь не скрыться и никогда больше не видеть человеческого лица. Оказывается, Элиза, либо обозленная тем, что мы ее уволили, либо подкупленная моими врагами, либо объединившись со своим негодяем мужем575, убедила Хоппнеров в столь чудовищных и невероятных вещах, что нужна особая склонность думать о людях дурно, чтобы поверить подобным сведениям из подобного источника. Мистер Хоппнер сообщил об этом в письме к лорду Байрону, объясняя, почему сам не желает более со мной общаться, и советуя ему то же самое. Элиза утверждает, будто Клер была моей любовницей – ну, это ладно, тут ничего нового нет, об этом все уже слышали и могут верить или не верить, как им угодно. – Она говорит далее, что Клер была от меня беременна – что я будто бы давал ей самые сильные лекарства, чтобы вызвать выкидыш, а когда они не подействовали и она родила, тотчас же отнял у нее ребенка и отправил его в приют для подкидышей. – Привожу слова мистера Хоппнера – и все это, будто бы, произошло в ту зиму, когда мы уехали из Эсте. Она добавляет, что я и Клер ужасно обращались с тобой, что я тебя бил и держал в черном теле, а Клер ежедневно осыпала самыми грубыми оскорблениями, причем я ее к этому поощрял.
Мне совершенно безразлично, что говорят рецензенты и весь свет; но когда люди, знавшие меня, могут счесть меня способным не только на ошибку и безрассудство, каким была бы любовная связь с Клер, но и на такое чудовищное преступление, как убить или бросить ребенка, притом своего, – вообрази, как легко можно отчаяться в добре, – как трудно слабой и чувствительной натуре, вроде меня, находиться в этом страшном людском обществе – точно проходить сквозь строй [три строчки зачеркнуты]. Ты должна бы написать Хоппнерам, чтобы опровергнуть это обвинение, если уверена в его лживости, и привести доказательства, на которых основана твоя уверенность.