Мэри Шелли – Франкенштейн. Подлинная история знаменитого пари (страница 107)
Пиши мне во Флоренцию, где я пробуду по меньшей мере день, и перешли письма или сообщи о них. – Как мой дорогой малыш? И как поживаешь ты, и как подвигается твоя книга?586 Правь ее построже и жди строгости от меня, твоего искреннего почитателя. – Льщу себя надеждой, что ты написала нечто единственное в своем роде и, не довольствуясь наследственной славой, еще больше прославишь свое имя. – Жди меня в конце назначенного мною срока, – думаю, что дольше я не задержусь. – Что Клер, у нас? Или собирается приехать? Не слышала ли ты чего-нибудь о моей бедной Эмилии, от которой я получил письмо в день моего отъезда, извещавшее, что ее бракосочетание отложено на очень короткий срок, из-за болезни ее sposo?587 – Как поживают Вильямсы, в особенности он? Передай им самый сердечный привет и позаботься, прошу тебя, чтобы они не нуждались в деньгах.
У лорда Байрона здесь великолепные комнаты в палаццо, принадлежащем мужу его возлюбленной – одному из богатейших людей в Италии. Она588 с ним разошлась и получает 1200 крон в год – жалкие крохи от человека с 120 000 годового дохода. – Здесь живут две обезьяны, пять кошек, восемь собак и десять лошадей, и все они (кроме лошадей) расхаживают по дому, как полные его хозяева. Венецианец Тита589 – также здесь и исполняет обязанности моего камердинера; дюжий малый с пышной черной бородой, который заколол на своем веку двух или трех человек, а выглядит необыкновенно добродушным.
Из Греции доходят сюда добрые вести590; есть слухи о войне с Россией. Я не хотел бы, чтобы русские в этом участвовали. Как и Эсхил, я считаю, что то τὸ δυσσεβές – μετὰ μὲν πλείονα τίκτει, σφετέρᾳ δ ̓εἰκότα γέννᾳ591.
Вот тебе упражнение в греческом языке. От рабства можно ждать только тирании, как от семени – растения.
Прощай, милая Мэри.
Любящий тебя
[P. S.] Это письмо я посылаю спешной почтой во Флоренцию.
Сударыня!
По просьбе моего друга лорда Байрона я считаю своим долгом поделиться с Вами некоторыми соображениями о Вашем предполагаемом переезде в Женеву, чтобы Вы могли себе представить, к каким неудобствам он может привести. Смею думать, что эта просьба и побуждения, заставляющие меня ее исполнить, извинят в Ваших глазах вольность, какую позволяет себе человек, совершенно Вам незнакомый. Единственной моей заботой является душевный покой моего друга и тех, чья судьба столь близка его сердцу. Я не имею и не могу иметь иных побуждений, и, чтобы убедить Вас в совершенной моей искренности, скажу, что сам был жертвою нетерпимости духовенства своей страны и тиранов и, подобно Вашей семье, получил в награду за любовь к родине одни лишь гонения и клевету.
Позвольте, сударыня, изложить причины, которые, как мне кажется, делают Женеву неподходящей в качестве убежища. Ваше положение несколько напоминает то, в каком оказались моя семья и лорд Байрон летом 1816 года. Мы жили в близком соседстве и, не ища другого общества, вели жизнь уединенную и спокойную; трудно вообразить себе образ жизни более скромный и менее всего способный навлечь клевету.
Клевета эта была чудовищной и слишком гнусной, чтобы мы, ее жертвы, могли защититься презрением. Женевцы и жившие в Женеве англичане, не колеблясь, утверждали, что мы предаемся самому разнузданному разврату. Говорили, что все мы подписали пакт, которым обязались надругаться над всем, что почитается священным в человеческом обществе. Позвольте, сударыня, избавить Вас от подробностей. Скажу только, что нас обвиняли в кровосмешении, безбожии и многом другом – то нелепом, то ужасном. Английские газеты не замедлили распространить эти сплетни, а нация всецело им поверила.
Какими только способами не досаждали нам! Жители домов, выходивших на озеро напротив дома лорда Байрона, пользовались подзорными трубами, чтобы следить за каждым его движением. Одна английская дама от испуга лишилась чувств (может быть, притворно), когда он вошел в гостиную. Распространялись самые оскорбительные карикатуры на него и его друзей; и все это за какие-нибудь три месяца.
На лорда Байрона все это подействовало очень плохо. Его природная веселость почти совершенно его покинула. Чтобы терпеливо сносить подобные оскорбления, надо быть больше, чем стоиком, – или меньше.
Не обольщайтесь надеждой, сударыня, что англичане, зная лорда Байрона за величайшего поэта нашего времени, не решатся поэтому тревожить его и преследовать. Они восхищаются его творениями помимо своей воли; ради удовольствия они его читают, а вследствие присущих им предрассудков они его чернят.
Что до женевцев, то они не стали бы его тревожить, если бы не тамошняя английская колония, привезшая с собой свои мелочные предрассудки и беспокойную ненависть ко всем, кто их превосходит или чуждается; и, так как причины для этого остаются и теперь, следствия будут те же.
Англичан в Женеве почти столько же, сколько местных жителей; их богатство заставляет перед ними заискивать; женевцы занимают при них положение лакеев или, в лучшем случае, хозяев гостиниц в городе, целиком сданном иностранцам.
Одно лично мне известное обстоятельство покажет Вам, какого приема Вы можете ждать в Женеве. Единственный женевец, на чью верность и преданность лорд Байрон имел все основания рассчитывать, оказался как раз в числе тех, кто распространял самую гнусную клевету. Один из моих друзей, обманутый им, невольно выдал мне его коварство, что вынудило меня предостеречь друга против лицемерия и порочности человека, который ввел его в заблуждение. Вы не представляете себе, сударыня, как неистово известный класс англичан ненавидит тех, чье поведение и взгляды хоть чем-то разнятся с его собственными. Взгляды их составляют целую систему предубеждений, непрерывно требующую и непрерывно находящую все новые жертвы. Как ни велика ненависть религиозная, она уступает у них ненависти социальной. В Женеве эта система принята, и, раз она однажды уже действовала против лорда Байрона и его друзей, я опасаюсь, что в случае осуществления Вашего путешествия те же причины вызовут те же следствия. Привыкнув к более мягким нравам Италии, Вы едва ли представляете себе, сударыня, до чего доходит эта социальная ненависть в менее счастливых краях. Я испытал ее на себе; я видел, как все, что мне было дорого, опутывали сетью наговоров. Положение мое имело нечто сходное с положением Вашего брата, поэтому я спешу написать Вам все это, чтобы уберечь Вас от зла, которое мне было суждено испытать. Не стану добавлять к этому другие доводы; простите, прошу Вас, что я позволил себе написать это письмо, ибо оно продиктовано самыми искренними побуждениями и оправдано просьбой моего друга, которому я и поручаю заверить Вас в моей преданности его интересам, равно как и тех, кто ему дорог.
Примите, сударыня, выражения моего глубочайшего к Вам уважения.
Ваш искренний и покорный слуга
P. S. Вы сумеете простить варвару, сударыня, дурной итальянский язык, в какой облечены искренние чувства моего письма.
Дорогой Пикок!
Ваше последнее письмо я получил, как раз когда выезжал сюда из Баньи навестить лорда Байрона. Очень признателен Вам за любезную заботу о моих докучных делах. Рад сообщить, что дело с моими доходами удовлетворительно улажено; но, так как Хорейс Смит все еще медленно едет по Франции, я не могу тотчас же выслать Вам, как хотел бы, весь мой долг и вынужден отложить это до встречи с ним или до очередных сентябрьских получений, которых уже совсем недолго осталось ждать. Я Вам очень благодарен за то, как Вы об этом пишете, но, конечно, если я не могу принести Вам пользы, я не допущу, чтобы Вы из-за меня пострадали.
Я послал Вам с Гисборнами экземпляр «Элегии на смерть Китса»593. Знаю, что эта тема не придется Вам по вкусу; но композиция и стиль кажутся мне неплохими. Впрочем, судить об этом лучше Вам и просвещенным читателям. Лорд Байрон здоров и находится в отличном расположении духа. Он избавился от меланхолии и от недостойных привычек, которым предавался в Венеции. Он живет с одной женщиной, здешней знатной дамой, к которой привязан и которая привязана к нему, и во всех отношениях переменился. Он сочинил еще три песни «Дон Жуана». Пока я слышал только V и нахожу, что каждому слову в ней суждено бессмертие. Его последних пьес я не читал, кроме «Марино Фальеро» – это очень хорошо, но не столь превосходно, как «Дон Жуан». Лорд Байрон встает в два часа. Я встаю в 12, наперекор своим привычкам, но приходится спать или умереть, как морскому Змею в «Кехаме» Саути594. После завтрака мы беседуем до шести. От шести до восьми скачем верхом по сосновому лесу, который отделяет Равенну от моря; затем возвращаемся обедать и болтаем до шести утра. Не думаю, чтобы за неделю или две такой образ жизни убил меня, но дольше я не намерен пробовать. Лорд Байрон держит, помимо слуг, десять лошадей, восемь огромных собак, трех обезьян, пять кошек, орла, ворону и сокола; все они, кроме лошадей, расхаживают, точно хозяева, по всему дому, который по временам оглашается их ссорами, и никто их не разнимает. Лорд Байрон считает Вас автором памфлета595, подписанного «Джон Буль»; он говорит, что узнал это по стилю, напоминающему «Мелинкорт», который ему очень нравится. Я прочел памфлет и заверил его, что это не можете быть Вы. Сам я ничего не пишу и, вероятно, не буду больше писать. Мне обидно видеть свое имя среди тех, у кого нет имени. Если я не могу быть в чем-то незаурядным, я предпочитаю быть ничем, – а проклятый порядок, свержению которого я посвятил все свои способности, крепок, как могучий кедр, и осеняет своими ветвями всю Англию. До сих пор мною не руководила бессильная жажда славы; а сейчас, если я буду продолжать писать, я чувствую, что она во мне проснется. Но чаша славы по справедливости достается в каждую эпоху только одному; делиться ею значило бы обесценить ее; и горе тем, кто стремится к ней и не достигает.