Мэри Шелли – Франкенштейн. Подлинная история знаменитого пари (страница 104)
Постарайся, милая, чтобы прошение Эмилии было вручено герцогине. Я обещал ей добиться этого, и хотя надежды мало, какая-то возможность успеха все же есть. Прошение, по ее просьбе, написал я, хотя она сама сумела бы это сделать в тысячу раз лучше; она написала княгине Роспильози с просьбой поддержать ее прошение и написала так трогательно и жалостно, что письмо должно подействовать. В прошении ничего этого нет. Впрочем, подобные вещи зависят больше от фактов, чем от слов. Может быть, прошение мог бы вручить Бойти? Нет, это не годится. Может быть, ты попросишь об этом мадам Мартини или мадам Орландини?542 Прошу тебя, сделай что-нибудь, иначе мне придется самому приехать во Флоренцию, а это мне совсем не подходит.
Дель Россо я еще не видел. Вчера я предполагал ехать в Ливорно, но Вильямс, который должен меня сопровождать, задержался до сегодняшнего дня. Оттуда я напишу.
Как я рад узнать, что ты здорова! Нет ничего ценней здоровья, телесного и душевного, как слишком хорошо знает автор этих строк, лишенный и того и другого. – Напиши мне подробно, как ты ладишь с итальянскими друзьями, как занимаешься немецким языком. Я пришлю тебе словарь, если найду таковой в Ливорно. «Будь счастлива, сильна будь и люби», как велит Мильтон. Прощай, дорогая девочка, и верь моей неизменной и нежной привязанности.
Любящий тебя
Китс в Неаполе, и очень болен543. Я написал ему, приглашая в Пизу, но не к нам в дом. Мы для этого недостаточно богаты. Бедняга! Я возмущен наглостью Сгриччи и, разумеется, не позволю ему воспользоваться мной для целей, о которых ты пишешь.
Дорогой Пикок!
С этой почтой я посылаю Оллиеру 1-ю часть эссе из трех частей544 которым я намерен возражать на Ваши «Четыре века поэзии». Вы увидите, что я толкую поэзию более широко, чем Вы, и, быть может, согласитесь с некоторыми из моих положений, которые не затрагивают Ваших. Впрочем, прочтите и судите сами; не станем уподобляться мистеру Прайсу и Пейну Найту545, которые рычали друг на друга, точно плохо обученные гончие, когда они не могут догнать зайца.
Я с удовольствием услышал от мистера Гисборна о книжной посылке из Англии. Много ли там новых стихов? Ведь нынешние Бавии и Мевии весьма плодовиты; и я желал бы, чтобы те, кто адресует мне посылки с книгами, прочли и намотали себе на ус Ваши «Четыре века поэзии», ибо я охотнее получу для чтения книги о политике, геологии или морали, чем всю эту чепуху в форме terza, ottava и tremilesima rima546, которая своей низкой вульгарностью притянула на себя молнии Вашего гнева, заодно обрушившиеся и на святыни бессмертных песен. Стихи Проктера бесят меня куда более, чем Корд бесил Ювенала, и немудрено; Ювенал мог и не быть им оглушен, если не хотел, а у меня ящики набиты хламом, не оставляющим места тому, что я хотел бы прочесть. Но Ваш ящик это искупает. Мы здесь, в Пизе, живем на революционных вулканах, которые пока только светят, но не сжигают; поток лавы еще не достиг Тосканы. Впрочем, из газет Вы узнаете больше, чем мне позволяет написать осторожность; на этот раз я буду соблюдать закон Политического Молчания – австрийцы желали бы, чтобы так же поступали неаполитанцы и пьемонтцы.
Часто ли Вы видитесь с Хоггом? А с Бойнвилами и Колсоном?547 С Хантом – едва ли. По-прежнему ли Вы заняты? Этой зимой мы жили менее уединенно, чем обычно, и завязали одно интересное знакомство – с греческим князем, знатоком древней литературы и большим энтузиастом свободы и развития своей страны. Мэри уже несколько месяцев изучает греческий язык и читает «Антигону» с нашим приятелем в тюрбане548, которого, в свою очередь, обучает английскому. Клер провела карнавал во Флоренции и веселилась сверх всякой меры. У меня было сильное воспаление глаз, и я всю зиму мало читал и писал; а в одном заброшенном монастыре познакомился с единственной итальянкой549, которая меня заинтересовала.
Я имею до Вас просьбу. А именно купите в Лейстер-оквере на 2 фунта гемм550, самых красивых, какие найдете, в том числе с головой Александра, и закажите две печати, одну поменьше, а другую покрасивее с изображением раскинувшего крылья голубя и девизом: Μάντις εἴμ᾽ ἐσθλῶν ἀγώνων551.
Мери шлет Вам сердечный привет, а я, дорогой Пикок, остаюсь искренне Вашим
Дорогой лорд Байрон!
Вернувшись из поездки по окрестностям, я нашел Ваше письмо, на которое поэтому не ответил раньше.
Я, кажется, уже писал Вам, что никогда не читаю писем Клер к Вам. Однако я готов верить, что они способны вызвать раздражение и то, что она пишет об Аллегре, – неразумно. Мэри не менее меня убеждена, что Ваше отношение к Аллегре было безупречным, и мы полностью согласны, что при существующих обстоятельствах необходимо поместить ее в монастырский пансион, где-либо неподалеку от Вас. По-моему, Вам следует рассматривать протест Клер, если она его высказывает, как следствие неразумной материнской любви, за которую можно осуждать, но следует также и жалеть. Я не показал ей Ваше письмо. Лучше избегать поводов к раздражению, хотя бы единственным следствием были терзания того, кто его чувствует. Излишне говорить, как я был бы рад получить от Вас письмо на эту или иную тему. Мэри, подобно мне, живо интересуется всем, что касается Аллегры, и если обстоятельства когда-либо принудят Вас изменить Ваши нынешние планы относительно ее, Мэри просит Вас верить, что она с радостью докажет это на деле.
Я прочел в газетах, что Вы выпустили в свет трагедию552 на сюжет, о котором Вы говорили во время нашей встречи в Венеции. Я еще не видел ее, но чрезвычайно интересуюсь этой новой гранью Вашего таланта. Последнее Ваше произведение, которое я прочел, было «Дон Жуан», где Вы в поэтических пассажах достигли тех же высот, что в лучших строфах Ваших прежних поэм, если не считать сцены проклятия в «Манфреде»553, строк о Шильоне в III песни «Чайльд-Гарольда»554 и обращения к Океану555 в IV песни. Сейчас Вы достигли примерно того возраста, когда великие поэты, о которых мы имеем достоверные сведения, всегда начинали лучшую свою поэму, считая все предыдущие, как бы ни были они превосходны, лишь упражнениями, лесами, ступеньками, которые вели их к величайшему творению. Если Вы чем и уступаете им, то не гениальностью, а трудолюбием и решимостью. О, если б Вы отдались целиком великой задаче создания поэмы, которая заключала бы в себе зерна вечного, как для наших времен, так и для будущих!
Молодой Китс, так много обещавший своим «Гиперионом», недавно умер в Риме от разрыва кровеносного сосуда, доведенный до отчаяния оскорбительной критикой его книги в «Куотерли ревью». Прощайте. Мэри присоединяется к моим пожеланиям.
Преданный Вам
Дорогой лорд Байрон!
Ваше предложение встретиться этим летом доставило мне величайшее удовольствие, тем более что отсутствие Клер заставляет надеяться, что оно осуществимо. Не согласитесь ли Вы приехать и провести с нами лето в нашем уединении, у подножья Пизанских гор? Я живу, как обычно, вдали от общества, которое не смог бы выносить, даже если бы оно выносило меня. Вы легко можете себе представить, какое удовольствие Ваше согласие доставит Мэри и мне. Если Вы приедете, привозите с собой кого угодно и устраивайтесь, как Вам удобно, ибо у нас будет «много места и простора»556. Клер сейчас живет у людей, которые были к ней очень добры и ввели ее в итальянское общество; с ними она, наверное, проведет все это лето, а может быть, останется гораздо дольше. В Пизе ее нет.
Боюсь, что известие о Китсе достоверно557. Хант говорит, что первый приступ отчаяния вызвал у него разрыв кровеносного сосуда, и с этого началась скоротечная чахотка. Нет сомнения, что раздражительность, приведшая к этой катастрофе, сулила ему много страданий в будущем, если бы он остался жить. Однако этот довод не может примирить меня с презрительным и оскорбительным отзывом о человеке за то лишь только, что он писал плохие стихи; или, как Китс, иногда и хорошие стихи в дурном вкусе. Некоторые растения, требующие осторожности при выращивании, могут дать прекрасные цветы, когда достигают зрелости. Ваш пример в этом случае не применим. Вы ощущали в себе довольно сил, чтобы взлететь выше стрел; орел вскоре исчез в поднебесье, которое его взрастило, а глаза стрелявших не выдержали сияния. Что до меня, я, кажется, ненормально равнодушен к подобным похвалам или брани; и это, быть может, лишает меня стимула сделать то, чего я уже не сумею, а именно: написать нечто достойное названия поэзии. Зато благодаря этому счастливому безразличию я еще способен наслаждаться творениями тех, кто сумел; неуспех у читателей еще не превратил меня в бессердечного и злобного критика – эту вторую ступень в иерархии неудавшихся писателей.
Что касается достоинств Китса как поэта, то я сужу о них главным образом по отрывку поэмы, озаглавленной «Гиперион», которого Вы, возможно, не читали и которому, я думаю, не отказали бы в высокой похвале. Сила и красота его таланта проступают сквозь налет ограниченности и дурного вкуса, которые сказывались в его произведениях (к большому ущербу для сокрытой в них подлинной прелести). Вашего памфлета я не читал558, но уже послал за ним в Париж, где его, оказывается, переиздали. Трагедию559 я также еще не читал, но жажду прочесть. Мы ждем от Вас чего-либо достойного английской сцены взамен жалкой чепухи, которую от Милмана до Барри Корнуолла560 навязывают нам с тех пор, как появился спрос на трагические представления. Я не знал, что Китс выступал против Попа561; я слышал, что это сделал Баулс и что Вы за это весьма сурово с ним расправились. Очевидно, Поп избран в качестве некоего стержня в споре о вкусах, в котором я должен объявить себя нейтральным, пока не уразумею сути дела. Я, конечно, не считаю Попа или любого другого поэта образцом для всех последующих; если же решат, что должно быть именно так, то вопрос сведется к тому, в какой форме будет постоянно воспроизводить себя посредственность, – ибо истинный гений завоевывает право не считаться ни с какими предшественниками, – так что этот вопрос меня не интересует. Моя трагедия «Ченчи», кажется, потерпела полный провал, – по крайней мере, судя по молчанию издателя562. Сейчас, когда она написана, я понимаю, что сюжет был выбран неудачно, но, сочиняя ее, я думал иначе. Мне хотелось бы верить, что она или любое другое мое произведение заслуживает Вашей дружественной похвалы. «Прометей» также весьма несовершенен. Я начинаю понимать, quid valeant humeri, quid ferrere cusent563.