Мэри Расселл – Птица малая (страница 94)

– Боже, так это прямо как свадьба, – проговорил Джимми с широкой улыбкой на устах. Они вошли внутрь, и Авижан направила своих подопечных в уголок, где сидевшие на мягком полу руна подвинулись, освобождая для них место. По всему помещению циркулировали внушительные подносы с едой, вместе с прекрасными блюдами с лепешками и желе, которое Джордж и Джимми нашли великолепным на вкус. Никаких танцев и музыки не было, только присутствовал чтец, и в разных местах комнаты мерялись силой и играли в какие-то игры, причем деньги явно переходили из рук в руки. Наклонившись к опускающемуся на подушки Джимми, Джордж негромко проговорил:

– Надо думать, городские руна далеко не так часто становятся порай, как сельские.

Вскоре даже сдержанная и замкнутая Авижан расслабилась и присоединилась к грубоватому комментарию к продолжавшемуся рассказу, и оба чужеземца с радостью осознали, что их владение руанжей позволяет понять забавные места.

Джордж, Джимми и Авижан ели, наблюдали, слушали и говорили, и в какой-то момент один из руна предложил Джимми помериться силой рук. Джимми попытался отговориться, сказав:

– Кто-то опечалится, сделав свое сердце порай, – считая, что говорит любезность, но на самом деле нанося завуалированное оскорбление из тех, которые любит толпа. Словом, оба противника заняли место за невысоким столиком, Авижан наделила Джимми удивительно нелепым с точки зрения атлетики советом, а Джордж разразился громкими воплями, когда Джим взял две попытки из пяти, хотя отсутствие хвоста затрудняло ему борьбу. После чего все трое отметили поединок, пригубив желе, сладкого, колкого и прохладного на языке.

Далее внимание толпы переключилось на другую пару радостных соперников, и Джимми с удовольствием откинулся на спину, протянув вперед ноги, положив руки под голову, улыбнулся Авижан, а потом Джорджу, неподвижно сидевшему рядом с ним, скрестив ноги. Удивительно красивый человек, вдруг подумал Джимми. Зачесавший назад серебряные шелковистые волосы над загорелым великолепным стариковским лицом, Джордж Эдвардс являл собой истинное воплощение почтенного достоинства: прямо Сенека, возлежащий посреди собрания древнеримских сенаторов, если не обращать внимания на окружение.

Почувствовав на себе взгляд Джимми, Джордж повернулся к младшему спутнику и, помедлив, объявил:

– Что-то не могу чувствовать своих губ, – после чего усмехнулся.

– И я тоже. Но что-то все-таки чувствую. – Джимми задумался над своим ощущением. Ему потребовалось полностью сконцентрироваться, для того чтобы понять себя. – Мне вдруг совершенно невероятно захотелось спеть «Дэнни Бой».

Оценив намерение, Джордж свалился от хохота в клубок, барабаня по подушке по обе стороны от колен. Джимми сел и, протянув длинную руку, выловил с путешествовавшего рядом блюда еще одну желированную штуковину. И уставился на нее с неопределенным, но тем не менее вполне научным интересом.

– Иисус, Мария и Иосиф! А это что еще за хреновина?

– Доза местного желе! – пропел в восторге Джордж. Он наклонился к Джимми, чтобы что-то прошептать ему, но недооценил силу тяготения и повалился на живот. – Билл Косби[89] гордился бы тобой! – проговорил он, повернув голову.

– A это еще что за хрен? – вопросил Джимми. И, не дожидаясь ответа, по-совиному моргнул Джорджу и признался на родном ему линго Южного Бостона: – Меня плющид.

Джордж Эдвардс сносно объяснялся на руанже, неплохо говорил по-испански и великолепно владел классическим английским. Слово «плющид» заставило его задуматься. Он сопоставил услышанный звук со многими ментальными эталонами. И нашел соответствие.

– Ах да, плющит! – триумфально воскликнул Джордж, по-прежнему лежа на животе. – Сокрушен. Уничтожен. Сведен на ноль. Стерт. Разбомблен. Раздавлен. Разбит.

Джимми тем временем взирал на небольшую желатиновую бомбочку, невинно моргавшую в его вялой руке.

– Великолепное зелье, – провозгласил он, ни к кому, в сущности, не обращаясь, поскольку Джордж все продолжал декламировать свою цепь синонимов, не смущаясь отсутствием внимательных слушателей. – Даже сбегать отлить не хочется.

И Авижан, не понявшая ни единого слова, произнесенного ее вопящими гостями, взирала на них с мирным удовлетворением. Ибо она пребывала в самом спокойном настроении, забыв обо всех нуждах и тревогах своей личной жизни, связанных с ней неотступных заботах, и находилась среди друзей, столь же тихо, преднамеренно и восхитительно упившись, как и они.

СУПААРИ ЗНАЛ, что его секретарша иногда нуждается в отдыхе от забот, и, хотя был удивлен тем, что она повела иноземцев в клуб, сердиться на нее не стал. По правде сказать, он наслаждался почти полной тишиной, царившей на его катере в течение первого дня пути до Кашана.

Второй день выдался чуть более оживленным, но теперь иноземцы погрузились в задумчивость. Супаари предполагал, что они найдут, что рассказать своим спутникам, остававшимся в Кашане. По разговорам за трапезой, их вопросам и впечатлениям он знал, что Гайжур не разочаровал их, и его гостеприимство было принято с благодарностью. Это было приятно. И теперь он предвкушал, как сделает то же самое для Хэ’эн и остальных, теперь уже пребывая в уверенности, что сумеет сделать это лучше.

Супаари заметил, что молчание в последний день пути имело совсем другой характер, хотя и не мог понять причины. Уже тогда, когда они огибали последний поворот реки и Супаари причаливал к пристани Кашана, Марк Робишо, Джордж Эдвардс и Джимми Куинн готовили себя к горестной встрече.

Зная, что жизнь Д. У. приближается к концу, они предлагали отложить поездку в Гайжур, однако он сам настоял на том, чтобы они ехали, полагая, что Супаари не повторит предложения после того, как целый год тянул с ним. Поэтому они простились с Д. У. перед отплытием. Посмотрев вверх, они заметили на террасе Софию, а потом следили за тем, как они с Сандосом спускались вниз к пристани. По изможденным лицам Эмилио и Софии было понятно все, что им следовало знать. Выбравшись из лодки, Джимми бросился к жене и, пригнувшись, держал ее в объятиях, пока она не выплакалась. Марк Робишо, осознав очевидное, негромко произнес:

– Отец-настоятель.

Эмилио молча кивнул, продолжая смотреть на Джорджа, как делал с того самого мгновения, как, спустившись из помещения Куиннов, смог увидеть возвращавшихся путешественников.

– И Энн, – проговорил Джордж, еще не осознавая, но уже не сомневаясь, ибо сердце его омертвело.

Эмилио снова кивнул.

РУНА ВСЕ ЕЩЕ были на заготовках, они собирали анукар, так что земляне были одни. Супаари вместе с ними поднялся в комнату Софии и Джимми, зная, что погибли только Хэ’эн и Старший. Он и сам был потрясен и видел, как расстроены все остальные. Чужеземцы любят друг друга, подумал он, не зная, жалеть их или завидовать им.

Фия, маленькая, с гривкой черных волос, рассказала им печальную повесть. Зная, что Супаари симпатизировал Хэ’эн, она повторила ее и в переводе на руанжу.

– Обоих, Дии и Хэ’эн, убил какой-то зверь, – сказала она. – Манузхай и все остальные говорили, чтобы мы опасались джанада. Кто-то думает, что джанада убил их.

– Это не животное. Джанада – это жана’ата, понятно же? Но этот поступок совершили недостойные люди, убийцы ВаХаптаа, – произнес Супаари, не скрывая отвращения к этим подонкам. – Вы понимаете это слово? Хаптаа? На руанже это брай ноа.

Невысокий смуглый толмач заговорил впервые, сперва на руанже, а потом на н’глише для остальных:

– Брай ноа. Лишенный дома. А ВаХаптаа значит «из ниоткуда». Может быть, безземельный.

Сандос, припомнил его теперь Супаари. Он постепенно заучил имена всех спутников Хэ’эн, однако имя этого толмача никак не давалось ему. Руна звали его Миило, Хэ’эн называла его иначе – Эмилио. A Старший использовал слово «сынок», в то время как остальные именовали его Сандос. Зачем столько имен! Поначалу они только путали Супаари.

– ВаХаптаа – это преступники, – объяснил Супаари. – Они нигде – н’жорни.

Он попытался найти простую параллель.

– Помните день нашей первой встречи? Кто-то разгневался, потому что брать мясо без разрешения – это преступление. Оно называется кхукурик.

– Браконьерство, – проговорил Сандос, кивая в знак того, что понимает.

– ВаХаптаа берут без разрешения. Кхукурик запрещено. Того, кто это сделал, можно убить на месте, если ты снова увидишь его, – сказал Супаари. – Кто-то будет вам благодарен за эту услугу. И ВаКашани тоже. ВаХаптаа опасны для них: это и есть джанада, понимаете?

Теперь они поняли, подумали они. Слишком поздно, но поняли. После этого Супаари простился с ними, полагая, что настало время оставить иноземцев совершать свои траурные обычаи. Сандос проводил его до пристани, как всегда любезный, когда понимал, как надо выражать почтение. Супаари теперь достаточно хорошо знал иноземцев, чтобы понимать, что все их оскорбления рождаются неведением, а не злым умыслом.

– Сипаж, Сандос. Кто-то опечален вашей утратой, – проговорил он, спускаясь в моторку.

Сандос смотрел на него. Странные карие глаза теперь не так смущали; он успел привыкнуть к небольшим круглым радужкам и понимал, что Сандос и его спутники видят не посредством какого-то колдовства, но самым обычным образом.

– Вы так добры, – произнес наконец Сандос.