Мэри Расселл – Птица малая (страница 93)
Он спросил об этом Авижан, когда они заглянули в следующую лавку.
– Большинство жана’ата предпочитают подобные вещи, – проговорила Авижан, указывая на пышно украшенные предметы, и негромко, конфиденциальным тоном добавила: – Кое-кого подобная пышность утомляет, – чем подтвердила восхищение Марка присущей руна эстетикой.
Однако в последний день их пребывания в городе Марку пришлось пересмотреть свое отрицание искусства жана’ата. Джордж и Джимми в конце концов дали понять, что в Гайжуре они обязательно должны переговорить с химиком о топливе для катера. Объяснять пришлось достаточно долго, однако Супаари в итоге все-таки понял, чего от него хотят, и распорядился, чтобы Авижан послала гонца-скорохода за местным возгонщиком духов, оказавшимся тощим с лица и нервным химиком. Периодическая таблица элементов послужила основой для достижения кое-какого взаимопонимания, помогла и трехмерная графика, так что химик быстро понял проблему. К глубочайшему облегчению иноземцев, формула не показалась ему невозможной.
Однако во время последовавшей технической дискуссии глаза Марка начали сами собой закрываться, и равным образом заскучавший Супаари спросил, а не хочет ли Робишо познакомиться с некоторыми произведениями искусства жана’ата. Предложение было сделано настолько мимоходом, что Марк, уже в какой-то мере начинавший понимать Супаари, немедленно заподозрил, что предложение это задумано заранее. Вызвали двухместное пассажирское кресло, Марку выдали плащ с капюшоном, неимоверно большой для него, и помогли подняться в крытые носилки.
Супаари объявил, что сам лично сопроводит в этой поездке иноземца Марка, оставив Авижан помогать Джорджу и Джимми общаться с химиком.
Стоял яркий день, и Марк, глядя в щели между колыхавшимися занавесками, кое-как знакомился с новыми для него городскими кварталами, заодно получив новое и неожиданное впечатление о городе. Здесь внушающие страх жана’ата были повсюду.
– В мантиях, – пробормотал Супаари с легким сарказмом, – тяжких, как лежащая на их плечах ответственность, и тиарах, столь же высоких, как их идеалы.
Лица этих жана’ата были похожи на уже привычные Марку физиономии руна, но впалые щеки и волчий взгляд внушали тревогу.
В отличие от приветливого Супаари они казались ужасно сосредоточенными, но не оживленными, не дружелюбными, а холодными и учтивыми, не веселыми, но наблюдательными и проницательными, и превыше всего неприступными и нелюдимыми. Повсюду руна отступали перед ними, кланялись, кивали или отворачивались. Марк поглубже уселся в своем паланкине, теперь ощущая нутром своим справедливость неоднократных предупреждений Супаари относительно других жана’ата и не переставая благодарить Бога за то, что первыми люди встретились с руна.
Городской шум отступил по мере того, как они поднимались вверх и повернули к горе, расположенной к югу от Гайжура. Наконец они приблизились к уединенному каменному зданию, невысокому и горизонтальному в плане, окруженному галереями, укрытыми выступами крыши. Супаари велел Марку подождать в сторонке. Возвратившись, Супаари просунул голову между занавесками и негромко шепнул:
– Ты здесь пожилая дама жана’ата, прибывшая сюда, чтобы лицезреть обряд в честь твоей светлости. И по этой причине ты будешь один. Ты понял?
Марк кивнул. Жана’ата были способны на ложь, в чем он уже убедился не без некоторого удивления. Супаари продолжил очень негромко:
– Кто-то приобрел исключительные права на лицезрение этого зрелища. Они расчистят двор, и ты сможешь пройти на балкон. Здесь не позволено говорить на руанже, так что молчи.
Когда они остались одни, если не считать несших паланкин руна, Супаари помог Марку сойти из кресла и повел его, прячущего голову в недрах капюшона, тонущего в просторных одеждах жана’ата, словно ребенок, нарядившийся в родительское пальто, внутрь здания, по центральной площади между надушенных фонтанов. Подобрав слишком длинное одеяние, пряча руки в длинных рукавах, Марк наконец оказался на рампе, ведущей на галерею второго этажа. Он настолько старался не наступить на полы своего одеяния и скрыть свою инопланетную анатомию в его складках, что почти не смотрел по сторонам, пока они не оказались в занавешенной комнатке, похожей на ложу в оперном театре. Супаари вошел первым, остановился и задернул передние шторы. Затем движением руки пригласил к себе Марка, после чего задернул заднюю штору, оставив ложу в полутьме, дав жестом понять, что сейчас иноземец может откинуть капюшон.
– Чуть отодвинься назад, но смотри внимательно, – шепнул Супаари. – Это прекрасно. Как и твои ландшафты.
Марк был очарован комплиментом, но также и обеспокоен тем, что они подвергают себя ужасному риску. Прежде чем он мог что-то сказать, церемония началась, и поскольку они уже погрузились в нее настолько, насколько это вообще было возможно, Робишо решил довериться суждению Супаари и Господнему плану.
Чуть шагнув в сторону, так чтобы можно было видеть сквозь небольшой промежуток между шторами, Марк посмотрел вниз, в тихую и совершенную в этой тишине комнатку, серые каменные стены которой лишь слегка тронула штукатурка, хотя они блестели, как полированный гранит, а пол сложен был из каменных плит, прожилками и рисунком напоминавших розовый мрамор. Посреди помещения находилась большая низкая чаша из черного камня, наполненная какой-то прозрачной жидкостью, возле которой преклоняли колена шестеро жана’ата. Возле каждого из них стоял набор керамических чаш с красками, а за спинами – небольшая курильница, в которой уже дымилось какое-то благовоние. Запах проник в ноздри Марка в то же самое мгновение, когда напев коснулся его ушей, и, хотя Супаари сказал ему, что эти шестеро всего лишь актеры, благоговейная атмосфера напомнила ему настрой и трепет богослужения.
Затем зазвучал речитатив, и, следуя тексту какой-то эпической поэмы, каждый из адептов совершенными балетными движениями рук и тела окунул острый, как стилет, коготь в чашу с красителем, а потом прикоснулся им к поверхности налитой в черную чашу жидкости. И тут явились цвета, переливающиеся, смешивающиеся, образующие светящуюся мандалу. Снова и снова актеры, раскачивавшиеся в такт речитативу, касались сперва краски, а потом жидкости магией и цветом, с каждым гипнотическим стихом рождая искрящиеся узоры, и аромат становился все более и более могущественным…
Потом Марк не мог вспомнить, каким образом оставил ложу и вновь оказался в паланкине. Ритмичная поступь носильщиков мешалась в его памяти с услышанными стихами, и возвращение к гавани, в квартал Супаари ВаГайжура, превратилось в сочетание полусонных видений и мимолетных мгновений реальности. Осев возле Супаари и уставившись расширенными глазами в окружавший его тканевый кокон, Марк в какой-то момент отметил с отстраненным и рассеянным интересом, что их несут по какой-то широкой городской площади. И между занавесками он увидел троих руна, преданных на смерть палачам жана’ата, ставшим позади обреченных и одним движением тяжелых когтей вспоровшим их горла, столь же чисто и гуманно, как это делают еврейские мясники.
Сцена эта на каком-то уровне осталась в его памяти, однако Марк не знал, подлинно ли так было или же его посетило наркотическое видение. Однако, прежде чем он успел задать вопрос Супаари, картинка уплыла в сторону, затерявшись в пульсирующих красочных вспышках и ритмичном напеве.
ОЧЕВИДНО, ЭТОТ ДЕНЬ не был предназначен для трезвости. Джордж и Джимми просто размякли от облегчения и находились на взводе. Авижан не совсем понимала значение заключенного только что соглашения, но видела, что иноземцы нуждаются в празднике, и почувствовала желание порадовать их.
Какое-то время Авижан не подчинялась этому чувству, потому что была чрезвычайно дисциплированной и безынициативной рунаo, продуктом нескольких сотен поколений направленной селекции и тщательного воспитания и образования. Будучи хозяйкой первого двора Супаари, она очень быстро доросла до ранга секретаря, и он всегда обращался с ней как с равной, подчиненной, конечно, но тем не менее равной. Более того, родословная Авижан была древнее и в каких-то отношениях выше генеалогии самого Супаари, что он и признавал с характерной для него иронией. И если прочие коммерсанты жана’ата не одобряли панибратство Супаари с руна вообще, – а еще ходили разные шепотки о нем и Авижан, – она имела возможность жить в полную меру своих способностей и в почти полную меру доступного физического комфорта. И расплачивалась Авижан за свое положение одиночеством. У нее не было ровни, не к кому было обратиться за советом. Она редко выходила за пределы двора Супаари, кроме как по делам и с нужными документами, стараясь равным образом оказывать должное уважение и жана’ата, и руна. Она не хотела навлекать на себя ни гнев, ни зависть. Это делало ее жизнь напряженной и тесной. У всякого должна быть отдушина.
– Завтра вы возвращаетесь в Кашан, – сказала она иноземцам, всегда обращавшимся с ней с уважением и добротой. – Кое-кто хотел бы предложить вам разделить трапезу. Приемлемо ли это?
Приемлемо и даже очень приемлемо.
Пока дремлющего Марка Робишо несли по улицам Гайжура к бухте Радина, Джимми Куинн и Джордж Эдвардс вышли следом за Авижан из владения Супаари и направились в квартал руна, расположенный чуть дальше в глубь суши от берега. Остановившись рядом с ней у входа, они заглянули в какое-то подобие ресторана или, быть может, приватный клуб, наполненный руна всякого вида и рода, куда более буйных и громких, чем их привыкли видеть люди.