Мэри Расселл – Птица малая (страница 87)
– Жеребца хорошего ищут, – проговорил Д. У.
– Не грубите, дорогой мой, – произнесла Энн. Чайипас и ее гостьи решили перебраться к Айче, чтобы перекусить, и помещение мгновенно опустело. Когда земляне остались одни, Энн склонилась к аудитории и тоном заговорщицы произнесла: – Но тем не менее приходится сделать подобный вывод. Закон подразумевает грубый обычай. Теоретически, конечно, – добавила она, заметив, что Джордж надулся.
– А почему они настолько уверены в моей принадлежности к мужскому полу? – задиристо спросил Джордж, усмотрев атаку на его мужское достоинство.
– Ну, помимо твоей чрезвычайно мужественной внешности, любовь моя, они также заметили, что ты чудесно ладишь с детьми, – сказала Энн. – С другой стороны, правда, ты не проявляешь особого интереса к собиранию цветов, чем несколько смущаешь их. То же самое относится к Марку, Д. У. и мне. Они считают меня мужчиной, потому что готовкой занимаюсь в основном я. Как, по-вашему, похожа я на папулечку? Ох, Джимми, они, возможно, считают нас с тобой семейной парой! Очевидно, они не имеют понятия относительно разницы в возрасте между нами.
Эмилио постепенно погружался в задумчивость, и наблюдавший за ним Д. У. начал посмеиваться. Эмилио не сразу рассмеялся, но наконец не выдержал.
– Что такое? – возмутилась Энн. – Что здесь смешного?
– Смешного? – повторил Д. У, кося правым глазом на Эмилио и вопросительно подняв бровь. – Совершенно неуместное здесь слово!
Эмилио пожал плечами:
– Так, я о своем. Интересно, что представление о разделении роли генетического отца и отца общественного могло бы сыграть благотворную роль в моей собственной семейке.
– Да, это могло бы избавить твою многострадальную юную задницу от многих неприятностей, – согласился Д. У.
Эмилио скорбно рассмеялся и провел рукой по волосам. Все, не скрывая любопытства, смотрели на него. Он медлил, зондируя старые раны, и, надеясь, что они зарубцевались, продолжил:
– Матушка моя была женщина очень добрая и живая, – проговорил он, старательно подбирая слова. – Муж ее был человеком симпатичным, высоким и сильным. Брюнетом, но брюнетом белокожим. Мать моя также была очень светлокожей.
Он сделал паузу, чтобы для всех дошло следствие; чтобы прийти к вполне определенному выводу, не нужно являться генетиком.
– Муж моей матери как-то несколько лет отсутствовал в городе…
– Должно быть, сидел за хранение и продажу, – предположил Д. У.
– …a вернувшись, обнаружил в своем доме второго сына, годовалого и очень смуглого. – Эмилио умолк, и все находившиеся в комнате тоже. – Они не развелись. Наверное, он очень любил мою мать.
Эта мысль никогда еще не приходила ему в голову, и он не имел никакого представления о том, как следует воспринимать ее теперь.
– Она была очаровательна. Влюбчивая, как сказала бы Энн.
– И наказание за ее грех ты взял на себя, – тактично проговорила Энн с ненавистью к этой незнакомой ей женщине за то, что позволила этому совершиться, а заодно безмолвно укоряя Бога за то, что послал этого сына не той матери.
– Конечно. Рождаться подобным образом есть проявление дурного вкуса. – Эмилио бросил короткий взгляд на Энн, но тут же отвел глаза. Не стоило, понял он, говорить об этом. Он сам так усердно пытался понять причину, но что мог знать ребенок? Он снова передернул плечами и увел разговор от Елены Сандос. – С мужем моей матери мы играли в игру под названием Выбей Дерьмо из Ублюдка. Название ее я придумал еще лет в одиннадцать.
Выпрямившись, он движением головы отбросил упавшую на глаза прядь.
– В четырнадцать лет я изменил правила этой игры, – проговорил он, наслаждаясь этим фактом даже по прошествии всех этих лет.
Знавший продолжение этой истории Д. У. против желания ухмыльнулся. Он глубоко скорбел о домашнем насилии в Ла Перле и приложил много сил для того, чтобы такие, как Эмилио, местные подростки научились улаживать отношения без ножей. Такая битва бушевала в городке, где отцы говорили сыновьям: «Если кто тебя тронет, порежь ему морду». Такой совет давали папаши, отправляя восьмилетнего сына в третий класс.
– Наш глубокоуважаемый Отец-настоятель, – услышал он голос Эмилио, с удовлетворением рассказывавшего остальным, – в те дни являлся приходским священником в Ла Перле и, конечно, не мог потворствовать семейным ссорам и дрязгам, случавшимся вне зависимости от степени родства участников. Тем не менее падре Ярброу делился некими премудростями с юными аколитами. В частности, заповедями относительно драки при существенной разнице в росте и силе между оппонентами, когда более крупный дерется грязно, для того чтобы быстрее сделать своего маленького противника…
– …тогда бери этого сукина сына, прежде чем он наложил на тебя свои грязные лапы, – закончил за него Д. У. голосом, предполагавшим, что премудрость эта очевидна. На самом деле он преподал парню в спортзале несколько хитрых фокусов. При том что Эмилио был мал ростом, неожиданность являлась необходимой преамбулой некоторых его действий. Тонкость же заключалась в том, чтобы убедить мальчика, что он имеет право на самозащиту в тех случаях, когда Мигель являлся домой в стельку пьяным, хотя при этом не следует приглашать с собой всех ехидных соседских мальчишек.
– …и если трепка, заданная этой заднице, приносит некое примитивное удовлетворение, – продолжал Эмилио с искренним уважением к своему наставнику, – при этом нельзя забывать о воздержании и терпении.
– То-то я гадал, где это вы научились тому, что проделали над Супаари, – проговорил Джимми. – Удивительное было зрелище.
Разговор перешел на одного из знакомых Джимми по Южному Бостону, священника-боксера, принимавшего участие в Олимпийских играх, после чего Д. У. рассказал о своих знакомых, служивших сержантами в морской пехоте. Энн и София затеяли готовить ленч, одним ухом выслушивая описания некоторых запрещенных, но удивительно эффективных приемов, способных стряхнуть сон с вратарей Квебекской хоккейной лиги. Однако разговор вернулся к Знакомству с Жана’ата, как они называли между собой нападение Супаари на Сандоса, и когда объектом его снова стало детство Эмилио, он поднялся на ноги.
– Никогда не знаешь, где может пригодиться старое умение, – проговорил он с окончательной ноткой в голосе, делая шаг в сторону террасы. Но вдруг остановился, усмехнулся и произнес благочестивую максиму: – Неисповедимы пути Господни.
И невозможно было понять, шутит он или говорит серьезно.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ПО РЕКЕ из Кашана показалось Супаари более быстрым, чем тот же путь из Гайжура. В первый день плавания он просто старался очистить ум от мыслей, обращая все свое внимание на водовороты, плавник, песчаные отмели и подводные камни. Однако уже второй день наполнился раздумьями и удивлением. Его поглощал поток новых фактов, новых идей, новых возможностей, однако он всегда быстро просчитывал варианты и заключал дружеские связи там, где находил их. Эти иностранцы, подобно руна, подчас самым удивительным образом отличались от его народа, и часто их было невозможно понять, однако Хэ’эн действительно нравилась ему – своим живым и вызывающим умом. Остальных он не понимал с такой ясностью, они были только приложением к его беседам с Хэ’эн, переводившим, иллюстрировавшим, подававшим еду и питье, пусть и с произвольными и досадными интервалами. И, если говорить честно, пахли все они одинаково отвратительно.
Рассмотрев раскачивавшуюся на волнах и ныряющую носом крупную речную
Палочки бурой корицы, белые цилиндры, называемые свечами из пчелиного воска, которые можно зажечь, и при этом они производят благоуханный свет, завораживавший Супаари.
A еще чужеземцы дали ему несколько созданных одним из них на бумаге «ландшафтов». Прекрасные вещи, подлинно удивительные. Супаари даже надеялся, что рештар откажется от них – так они нравились ему самому.
Было совершенно очевидно, что иноземцы не знают подлинной цены своему товару, однако Супаари ВаГайжур – человек почтенный и честный – предложил переводчику хорошую цену, одну двенадцатую часть того, что он сам получил от Китхери, то есть цену внушительную. Последовала цепь осложнений. Хэ’эн попыталась настоять на том, что приобретения его являются подарками: катастрофическая ее идея не позволила бы ему перепродавать эти вещи. Маленький ростом смуглый толмач и его сестра с гривой на голове уладили ситуацию, но потом этот… как его там звали? Сахн? Сахндос? – решил вручить пакетики самому Супаари! Что за родители воспитывали этих людей? Если бы Аскама не указала ему передать их Чайипас, чтобы уже та вручила их ему, ВаКашаны полностью лишились бы своей доли от участия в сделке. Шокирующие манеры, однако толмач весьма унизил себя признанием ошибки.