Мэри Расселл – Птица малая (страница 49)
И даже во сне они пропитывались этим миром. Ветер приносил им благоухания самых разных растений: стефанотиса, сосны, симплокарпуса или скунсовой капусты, лимона, жасмина, травы… такие знакомые, но одновременно непохожие на свои земные аналоги, и вместе с ними запах растительной гнили, разложившейся под действием бактерий другого мира; басовитые, отдающие дубом мускусные нотки смятых ими растений, на которых они отдыхали, утоленные собственной способностью воспринимать и классифицировать. Когда пришли и ушли три рассвета и три заката, звуки длинного дня изменились, сменившись хорами трелей, визгов и жужжания. Иногда им удавалось связать звук с животным: пронзительные трели издавали зеленые мелкие ящерки, удивительно громкий скрежет испускали небольшие чешуйчатые двуногие существа, возившиеся в опавшей листве под деревьями. Но чаще всего звуки были полны тайны, как полон ею Бог, которого почитали некоторые из землян.
ЗА ПРЕДЕЛЫ ПОЛЯНКИ они выходили нечасто, и всегда парами, непременно оставаясь в виду посадочного аппарата и лагеря. Однако после стольких дней, проведенных вместе, все время от времени нарушали запреты Д. У. и старались побыть в одиночестве, чтобы осмыслить пережитое, чтобы подумать, впитать и потом двинуться дальше по пути в чудо. Поэтому София не удивилась, когда обнаружила Эмилио сидящим в одиночестве, привалившись спиной к слоистому, похожему на песчаник камню. Глаза его были закрыты. Возможно, он спал.
Существуют такие мгновения, подумала она потом, когда реальность вдруг изменяется, подобно цветным стеклышкам в калейдоскопе. Посмотрев на задремавшего Сандоса, не замечавшего ее присутствия, она вдруг осознала, что он более не молод. И удивилась волне вдруг нахлынувшего чувства.
Он всегда работал, смеялся, что-то изучал, и энергия его и юмор, можно сказать, лишали этого человека возраста. Она кое-что знала о его предыдущей жизни; поработав с ним, она опознала в Эмилио родственную душу: вечного начинающего, снова и снова приступающего к новому делу в новых обстоятельствах, в новом месте, с новым языком, новыми людьми, с новым заданием. У них было много общего: постоянное успешное столкновение с новизной, ощущение оранжереи, ускоряющей рост, утомительное исступление, заставляющее творить немыслимое не просто адекватно, но хорошо и изящно.
Гибкость, приспособляемость и неавторитарность натуры делали его, наверное, опытным ремесленником, выполнявшим свою работу на заказ. Хотелось бы знать, отдавал ли он когда-нибудь четкий приказ… она подумала, что если бы в изучении языков полагалась только на Эмилио Сандоса, то, наверное, даже не заподозрила бы о существовании повелительного наклонения. Все это, возможно, складывалось в некое качество, которое она всегда связывала с не оперившейся до конца натурой, еще более удивительное из-за его готовности подчиниться авторитету, странной во взрослом человеке его ума и энергии, однако являвшейся неотъемлемой частью иезуитского воспитания. Не детской, в сущности говоря, но имевшей в себе нечто детское. Тем не менее она смотрела на морщинки у глаз, на рот, охваченный скобками морщин, сделавшихся более глубокими, чем были при первом их знакомстве. Половину своей жизни он посвятил своему ревнивому Богу.
A я, наверное, треть своей жизни отдала Жоберу, подумала она, a до того… И кто я после этого, чтобы судить чужую жизнь?
Она шагнула к нему, дерн и растения делали ее движения неслышными, и бесшумно опустилась перед ним на колени. Рука ее сама собой протянулась к локону на его щеке, серебрившемуся среди черных волос, – осторожно, как бы желая коснуться бабочки. Ощутив движение, Эмилио приоткрыл глаза, и она поспешила укрыться за бесхитростными уроками Энн.
– Сандос! – воскликнула она легко и игриво, потянув за прядку к его глазам. – Смотрите! Вы уже совсем седой старичок.
Он рассмеялся, ответив улыбкой. Она поднялась на ноги и огляделась по сторонам, как будто в этом мире могло оказаться нечто более интересное, более важное для нее, чем этот мужчина, от которого она только что отвернулась.
– Итак. Вы довольны своим выбором? – Когда она промолчала, Эмилио снова спросил: – Вы рады, что оказались здесь?
– Да я довольна. – София посмотрела на лес, поведя в его сторону рукой, прежде чем посмотрела на него. – Это зрелище оправдывает все, не правда ли.
Она знала, всегда знала, что ему известно о том, кем она была прежде, и с обновленным интересом подумала о том, насколько ее прошлое бросало тень на его мысли о ней.
– Вчера мне приснился сон, – сказал ей Эмилио. – Я парил в воздухе. И во сне подумал: почему никогда не пробовал парить раньше? Это же так легко.
– Создаваемая дендритами умственная конструкция, – сказала она ему. – Ваш мозг пытается организовать реакцию на длительное пребывание в невесомости, за которым последовало такое обилие сенсорных впечатлений.
Эмилио, щурясь, посмотрел на нее.
– Вы проводите слишком много времени в обществе Энн. И что произошло с участницами нашей миссии? – вдруг возмутился он. – Если я поищу в словаре слово
Он молился, а не спал, поняла София. Голос его наполняла светлая ирония, но она только что видела его лицо и поняла, что он говорит то, что думает. И София изо всех сил постаралась найти имя для охватившего ее чувства и поняла, что называют его нежностью. Это невозможно, подумала она. Я не могу позволить, чтобы это произошло.
– А кроме желания подразнить меня, – продолжил он, – существовала ли какая-нибудь причина для…
София моргнула.
– Ох. Да, действительно, пора за работу. Энн послала меня за вами.
– Надеюсь, никто не ранен? – спросил он, поднимаясь на ноги.
– Нет. Но Робишо готов приступить к экспериментам с местной пищей. Энн хочет, чтобы вы проконтролировали реакцию.
Они направились к лагерю, дружелюбно переговариваясь по дороге. Однако София старалась держать дистанцию, полагая, что не подала знака, свидетельствовавшего о том, что наконец разделила бремя, которое Эмилио давно нес за них обоих при отсутствии осознанной реакции с ее стороны. В конце концов, София Мендес выжила только потому, что сумела отключить все эмоции – и свои собственные, и посторонних лиц. В прежние времена она пользовалась этим умением для самозащиты, а теперь самым добродетельным образом применила не ради себя. Я же Мендес, подумала она. Для меня нет невозможного.
ОТОРВАВШИСЬ ОТ СВОЕГО ПЛАНШЕТА, Энн посмотрела на присоединившихся к общей группе Эмилио и Софию. Итак, произошло, подумала она, но сразу же приступила к делу.
– Начнем с кусочка мяса, – обратилась она к группе, усевшейся кружком перед лабораторной палаткой. – Марк хотел бы попробовать первым, но его так тошнило в невесомости, что мне не хочется более перенапрягать его организм. Но вот Джимми у нас человек большой и здоровый, он способен съесть все, что попадет ему в рот. Я рассчитываю на то, что он выживет даже в том случае, если съест что-то ядовитое для нас.
Джимми рассмеялся, однако с некоторой нервозностью. Энн не шутила.
– Эмилио, мы с тобой будем наблюдать за ним посменно в течение ближайших суток, – продолжила она. – Я беру на себя первые три часа, потом твоя очередь.
– И чего же нам следует ждать? – спросил Эмилио, опускаясь на землю между Аланом и Джорджем.
– Рвоты в течение первого часа. Боли в животе, потом в кишечнике. И, наконец, поноса, начиная от просто неприятного до кровавого и, наконец, опасного для жизни. Кроме того, – проговорила она серьезным тоном, по-прежнему не отводя взгляда от Джимми, – существует возможность подобного инсульту мозгового кровотечения, а также широкого диапазона поражения кишечника, печени и почек, способных оказаться либо временными, либо постоянными.
– Национальный институт здравоохранения не разрешил бы тебе проводить такой эксперимент, – проговорил Джимми.
– Даже в том случае, если бы лабораторные крысы четко и ясно подписали заявления об информированном согласии, – согласилась Энн. – Но мы не подаем на исследовательский грант. Джимми, теперь тебе известен риск. Мы с Марком произвели сотню анализов, однако в таком сложном объекте, как растение или животное, может присутствовать бесконечное множество химических соединений. Если ты все-таки опасаешься, Алан вызвался тебе на замену.
Джимми не спасовал, и они начали с небольшого кусочка жареного зеленого малыша, поскольку их было много и поймать одного оказалось нетрудно. Вся миссия наблюдала за тем, как Джимми собирался откусить первый кусочек.
– Просто подержи этот кусок секунд тридцать во рту, а потом выплюни, хорошо? – наставлял его Марк. – Покалывания или онемения на губах или языке не ощущаешь?
– Нет. А вообще недурно, – сообщил Джим. – Неплохо бы добавить соли. Прямо как курочка.
Как он и ожидал, послышались завистливые стоны, и он, радуясь реакции, улыбнулся.
– Так. Вот еще кусочек, на сей раз проглоти, – сказал ему Марк, и Джимми слизнул мясо с пары маленьких ножек. Что, ко всеобщему удивлению, возмутило Марка, хотя никто даже не подозревал, что он умеет повышать голос. – Больше так никогда не делай, понятно? Существует определенный протокол, и его нельзя нарушать!