Мэри Расселл – Птица малая (страница 43)

Отца Эмилио Сандоса нашли в состоянии потрясающей деградации, пребывающим в публичном доме, где телом его пользовались. Когда его обнаружили, он самым первым делом убил Аскаму, явным образом преданную ему. В ответ на расспросы священник впал в истерику, но говорить отказался. Занятые более важными для них делами жана’ата никаких обвинений против него не выдвинули и передали Сандоса во власть консорциума. Положение не позволяло У и Айли провести самостоятельное расследование, поэтому они решили отправить Сандоса обратно на Землю, чтобы тамошние власти решили, как именно следует поступить с ним. Священника погрузили на корабль «Стелла Марис» вместе со множеством удивительных даров Супаари ВаГайжура, и экипаж «Магеллана» занялся восстановлением отношений с ВаРакхати.

В последующие недели возле города произошли новые нападения руна на мирных жана’ата. Опасаясь оказаться посреди созревавшей в городе гражданской войны, которая уже казалась неизбежной, У и Айли поблагодарили Супаари за гостеприимство и помощь и решили вернуться на корабль, где можно было или пересидеть местные раздоры, либо попробовать удачи в другом месте. В своей последней передаче У сообщал о намерении вернуться к посадочному аппарату под охраной, выделенной Супаари ВаГайжуром. Более от экипажа «Магеллана» вестей не поступало.

Итак, живым с Ракхата вернулся лишь священник, блудник и убийца Эмилио Сандос, мечтавший только о смерти.

ДЫХАНИЕ ЕГО СДЕЛАЛОСЬ равномерным, и Эдвард Бер понял, что лекарство наконец помогло. Оно действовало более эффективно, когда его давали перорально при начале головной боли. Эдвард пытался уловить нужный момент, однако Эмилио старался сдержать себя. На сей раз боль буквально взорвалась в нем с пугающей внезапностью, чему не стоило удивляться: так вот под пристальными взглядами людей, внимательно изучающих твои мельчайшие реакции, прочесть подобное обвинение.

Эдварду Беру уже приходилось видеть подобные ситуации – когда тело вынуждено страдать за то, чего не в силах вместить душа. Наказание могло приходить в виде головной боли, как у Эмилио. Или как непереносимая боль в спине, или как хроническое расстройство желудка. Так бывает с алкоголиками, нередко пьющими для того, чтобы чем-то заглушить, притупить остроту своей боли. То есть многие люди хоронят свою боль в себе, подумал Эдвард. Даже священники, которым, казалось бы, доступен лучший способ.

Брат Эдвард провел много часов, сидя возле спящего Эмилио и молясь за него. Конечно же, он знал все, что говорили о Сандосе, еще до того, как его приставили ходить за ним. И он лечил тело этого человека, зная его раны, не ограничивавшиеся увечьем рук, и постепенно рассказывавшими о себе. Первоначально информация стала известной еще тогда, когда Эдвард Бер был женатым мужчиной, еще до того, как он мог представить себе свою нынешнюю жизнь или мог подумать, что ему предстоит встреча с одним из Провинциалов, и ему, естественно, было интересно. В конце концов, это была новость столетия. Он помнил соблазнительные инсинуации, драматические откровения, скандальные реакции, затенявшие собой научное и философское значение полета на Ракхат. Потом были таинственный конец передач второй экспедиции и долгое ожидание возвращения Сандоса, которое могло принести с собой надежду на объяснение.

Уже то, что Эмилио выжил, было невероятным, можно сказать чудесным. Проведя многие месяцы в полном одиночестве, в примитивном корабле, управляемом разве чуть менее примитивным компьютером, он объявился в принадлежащем Обаяси секторе астероидного пояса, где поданный автоматикой аварийный сигнал заметил вспомогательный корабль. К этому времени Сандос оказался настолько истощенным, что залеченные раны на его руках открылись, а соединительные ткани порвались на куски. Он умер бы от потери крови, если бы люди Обаяси вовремя не заметили его.

Брат Эдвард понимал, что, по всей видимости, лишь он один из всех собравшихся в этом приюте искренне верил, что Эмилио действительно повезло остаться в живых. Даже Джон Кандотти занимал двойственную позицию, потому что смерть была бы к Сандосу добрее общества, а Бог милостив.

Эдвард не знал, что думать по поводу убийства Аскамы и народных волнений на Ракхате, якобы спровоцированных миссионерами-иезуитами. Но если Эмилио Сандосу, искалеченному, беспомощному, предельно одинокому, пришлось торговать собой, кто вправе осуждать его? Только не Эдварду Беру, имевшему представление о силе этого человека и о том, что пришлось ему претерпеть, чтобы прийти в такое состояние, в котором он был обнаружен на Ракхате. Иоганн Фелькер, напротив, считал Сандоса просто-напросто опасным мошенником, докатившимся до отвратительных эксцессов при полном отсутствии внутреннего контроля. Мы есть то, чего боимся в других, подумал Эдвард… кстати, интересно, каким образом Фелькер проводит свое свободное время.

В дверь негромко постучали. Эдвард бесшумно поднялся и вышел в коридор, оставив открытой щелочку в двери за собой.

– Спит? – спросил Отец-генерал.

– Да. Проспит еще несколько часов, – проговорил брат Эдвард. – Когда у него начинается рвота, мне приходится вкалывать ему програин, который его вырубает.

– Отдых пойдет ему на пользу. – Винченцо Джулиани потер ладонями лицо и испустил долгий и неровный вздох. Посмотрев на брата Эдварда, он покачал головой: – Сандос признал справедливость всего, сказанного против него. Но я готов присягнуть в том, что, читая, он испытывал подлинное недоумение.

– Владыка, могу я говорить откровенно?

– Конечно. Слушаю.

– Не могу ничего сказать об убийстве. Но я видел в нем подлинный гнев. Точнее, я видел в нем потенциал для насилия, впрочем, обращенный против себя самого. Однако, отче, вы только читали медицинские отчеты, а я видел…

Брат Эдвард умолк.

Он никогда не рассказывал об этом никому, даже Эмилио, всегда молчавшему в те ранние дни, даже тогда, когда он был слишком слаб для того, чтобы подняться с постели. Возможно, его отчеты носили слишком медицинский характер. Быть может, Отец-генерал не представляет себе, насколько разрушительна для человека содомия, в каком отчаянии пребывал Сандос…

– С ним обходились чрезвычайно жестоко, – без обиняков проговорил брат Эдвард, глядя на Отца-генерала, пока Джулиани не моргнул. – Он не из тех, кто наслаждается болью. Если его телом пользовались, то это приносило ему не наслаждение, а муку.

– Не думаю, чтобы это занятие кому-то приносило особое удовольствие, Эд, но я согласен с вашей точкой зрения. Эмилио Сандос – отнюдь не погрязший в пороке содомит.

Подойдя к двери, Джулиани помедлил, прежде чем войти внутрь. Люди по большей части устроены просто. Они ищут безопасности, власти, ощущения собственной необходимости, уверенности, компетентности… дела, за которое стоит бороться, проблемы, которую надо решить, подходящего для себя места. Возможностей много, но если ты понял, что ищет человек, то начинаешь понимать его.

И, глядя на экзотическое лицо в обрамлении темных волос и белых простыней, Отец-генерал наконец прошептал:

– Так что же, во имя Господа Иисуса, представляет собой этот человек? – Над этим вопросом он размышлял тем или иным образом, постоянно и с перерывами, уже шесть десятков лет. Отец-генерал ответа не ожидал, но тем не менее получил его.

– Это душа… – проговорил Эдвард Бер, – …подлинно взыскующая Бога.

Винченцо Джулиани посмотрел на невысокого толстячка, остававшегося в коридоре, потом на Сандоса, лечившего свою плоть сном, и подумал: «Что, если так оно и было с самого начала?»

ЭМИЛИО ПОШЕВЕЛИЛСЯ уже в середине ночи. Заметив, что ночник рядом с его кроватью включен, он негромко проговорил хриплым со сна голосом:

– Со мной все в порядке, Эд. Не беспокойся. Ложись спать.

Не услышав ответа, он приподнялся на локте и повернулся, но увидел рядом с собой не Эдварда Бера, а Винченцо Джулиани, который заговорил прежде, чем Сандос успел извергнуть слова, складывавшиеся в его мозгу.

– Прошу прощения у вас, Эмилио, – проговорил он, пряча за холодной уверенной интонацией тот риск, на который шел. – Вас осудили заочно люди, не имевшие права судить. Я даже не могу представить себе, как нам следует извиняться перед вами. Я не ожидаю того, что вы простите меня. Или любого из нас. Но тем не менее простите.

Он следил за тем, как его слова дождем впитываются в иссохшую землю. Значит, вот как Сандос воспринимает ситуацию.

– Если вы готовы помочь нам, мне хотелось бы повторить попытку. Я понимаю, что это будет нелегко, но я думаю, что и вам нужно рассказать свое понимание всей истории, и мы хотим услышать его.

Обращенное к нему лицо стало непроницаемым, гордость на нем боролась с изнеможением, не имеющим ничего общего со сном.

– Убирайтесь, – промолвил наконец Эмилио Сандос. – И закройте за собой дверь.

Джулиани так и поступил и уже собирался отправиться в собственную комнату, когда вдруг услышал за спиной звук, заставивший Отца-генерала остановиться. Собственно говоря, это была авантюра: попытка понять, как может сейчас чувствовать себя Сандос. Но, услышав этот звук, Винченцо Джулиани заставил себя остаться в коридоре. Припав головой к деревянной двери, упираясь ладонями в дверную раму, он слушал, пока рыдания не умолкли, и познал, как звучат безутешная скорбь и безвыходное отчаяние.