Мэри Расселл – Птица малая (страница 45)

Эмилио уже приходил в себя. Сразу за дверью раздавался голос Д. У. со всей полнотой восточнотехасского красноречия веселившего публику и направлявшего разговор обратно к открытой планете. Голоса удалились, и Энн поглядела на Эмилио, что уже сидел, спустив ноги на краю кровати, и моргал круглыми глазами.

– Что это было? – спросил он.

– Обморок. Может быть, от удивления, от неожиданности открытия планеты. Нервная система иногда выдает такие фокусы. Человек чувствует, как холодеют руки и ноги, а потом все вокруг становится белым.

Он кивнул.

– Ничего подобного со мной никогда не было. Странное ощущение. – Он помотал головой, чтобы привести ее в норму, и глаза его вновь сделались круглыми.

– Вау. Посиди еще. Кровяное давление восстанавливается не сразу. – Она стояла возле переборки, скрестив на груди руки, оценивая его взглядом опытного врача, но обдумывая то, что сейчас видела. Усмехнувшись, он застыл, позволяя своему организму восстановить равновесие.

– Меня удивил, – рассудительно проговорила Энн, – сам факт твоего удивления.

– Ты про планету?

– Да. Я про то, что сама идея этого полета принадлежит тебе. Я думала, что у тебя на сей счет с Богом установлена своего рода прямая связь. – В словах ее не было прямого сарказма, с которым она могла бы произнести их. На деле она говорила почти совершенно серьезно, сохранив разве что малую толику неискренности на случай самозащиты.

Эмилио молчал довольно продолжительное время, хотя дважды открывал рот, чтобы что-то сказать, и дважды закрывал его. Наконец он произнес:

– Энн, можно я тебе кое-что скажу? Но строго между нами?

Она сползла по стене, в той же степени контролируя свое движение, сколь расслабленным был только что Эмилио, села, скрестив ноги, и в упор посмотрела на него.

– Я еще никогда и никому не говорил этого, Энн, но… – Он вновь умолк и нервно рассмеялся. – Наверно, я своего рода рекордсмен, так? Человек, полностью владеющий четырнадцатью языками.

– Ты не обязан ничего мне рассказывать, если не хочешь.

– Нет. Я должен кому-то рассказать это. И не кому-то, а именно тебе. Тебе. Я должен сказать тебе все это. Энн, дело в том, что я только приближаюсь к тому месту, в котором, по общему мнению, давно пребываю.

Опять наступило молчание, пока Эмилио решал, что именно можно рассказать ей и откуда начать. Она ждала, наблюдая за ним, радуясь, что румянец опять возвращается на его лицо, а потом растрогалась, осознав, что он покраснел. Саморазоблачение похоже на секс, подумала она. Не так-то просто обнажить свою душу.

– Пожалуйста, пойми, Энн, что я не из тех ребят, которые решили стать священниками еще в семь лет. Я начал… Ну да ты видела Ла Перлу, так? Но ты не можешь даже вообразить, каково это – расти там. – Наступила новая пауза, Эмилио боролся с воспоминаниями. – В любом случае иезуиты, Д. У. в особенности, показали мне другой образ жизни. Не хочу сказать, что я стал священником из благодарности. Ладно, признаюсь честно, отчасти да. Но я хотел стать таким, как они. Как Д. У.

– Отнюдь не убогое желание, – проговорила она, глядя на него спокойным взглядом.

Глубоко вздохнув, он продолжил:

– Да, это было вполне возвышенное стремление. И в нем было не только почитание героя. Я хотел жить этой жизнью и не жалею об этом. Но… Энн, а ты помнишь, как я однажды сказал тебе, что по образу жизни трудно судить о том, верит или не верит человек в Бога?

Эмилио внимательно посмотрел на нее, ожидая увидеть признаки неудовольствия или разочарования. Однако Энн не пришла в ужас и даже не сказать чтобы удивилась.

– А знаешь, из тебя получился бы хороший священник.

– Если бы не этот ваш целибат, – усмехнулась она в ответ. – Потом папы говорят, что для этого дела у меня слишком много X-хромосом. Но не отвлекайся.

– Правильно. Правильно. – Он снова помедлил, однако правильные слова уже начинали складываться в его голове. – Я был как те физики, о которых ты говорила. Как тот физик, который верит в кварки умом, но не ощущает их. Я мог привести все аргументы Аквината по поводу Бога, оспорить Спинозу, сказать все правильные слова. Но я не чувствовал Бога в своем сердце. Я мог защищать Бога как идею, но с позиций молвы, чьих-то слов, как сказал бы адвокат. В моих аргументах не было бы эмоционального содержания. Не так, как у таких людей, как Марк.

Обняв себя за плечи, Эмилио чуть нагнулся к коленям.

– Я хочу сказать, что во мне существовало место, желавшее, чтобы в нем обретался Бог, но Его-то там не было. Так что я думал: ладно, это только пока. Когда-нибудь. И скажу тебе честно, поглядывал свысока на это дело. Ну, ты встречала, конечно, людей, которые рассказывают, что-де Иисус им личный друг и брат, так ведь? – говорил он очень негромко, и лицо его поясняло: ну кого они этим обманывают? – Я всегда думал про таких; все так, дорогой, а еще ты регулярно встречаешься с Элвисом в прачечной самообслуживания.

– Эй! Тут ты ошибаешься! – воскликнула обидевшаяся Энн. – Я сама как-то раз нос к носу столкнулась с Китом Ричардсом[63] в бакалейной лавке на Кливленд-Хейтс.

Рассмеявшись, Эмилио подвинулся к стенке, чтобы привалиться к ней спиной.

– Ну ладно. И вот однажды мне звонят в четыре часа утра, потом все мы сидим в клетушке у Джимми, слушая эту невероятную песню, и я говорю: «Интересно, а можно ли слетать туда?» Тут Джордж, Джимми и София говорят: без проблем, только сперва посчитать надо. И ты решила, что все мы с ума сошли. Ну да, во всяком случае я, Энн. То есть поначалу все это казалось мне игрой! Я подумал, как забавно, возможно, такова на самом деле воля Бога.

Энн помнила овладевшую им игривость, показавшуюся ей тогда такой странной.

– Я все ждал, что игра вот-вот кончится и меня осмеют за наивность. И я вернусь туда, где был… уговаривать Ортегу отдать мне этот дом под дошколят, спорить с Ричи Гонсалесом и советом по поводу сточных канав на восточной окраине и ко всему прочему, так? Но маховик завертелся. Отец-генерал, астероид, корабль и все остальные люди, взявшиеся за воплощение этой безумной идеи. Я все ждал, что кто-то наконец скажет: «Сандос, дубина стоеросовая, сколько хлопот людям из-за тебя!» Но все продолжало совершаться своим чередом.

– Это как Д. У. сказал, что хренова туча черепах расселась по хреновой туче воротных столбов.

– Вот! И, значит, ночь за ночью лежу я в своей кровати и не могу уснуть, a ты меня знаешь… я способен уснуть на половине слова. Лежу и думаю всю ночь напролет: что же это происходит? И часть меня твердит: «Бог пытается что-то донести до тебя, пустая голова». A другая часть меня шепчет: «Бог не разговаривает с подонками из Пуэрто-Рико, ты разве не знал об этом?»

– Что заставляет тебя говорить такие слова? Спрашиваю как колеблющийся агностик, понимаешь?

– Ну, хорошо, беру назад свои слова насчет Пуэрто-Рико, но Богу не к лицу заводить фаворитов. Что есть во мне такого, чтобы Бог заговорил со мной, чтобы что-то сказал мне?

Вдохновение на мгновение оставило его. Энн позволила ему помолчать и привести мысли в порядок. Наконец он посмотрел на нее, улыбнулся и, спустившись с постели, сел возле нее на пол, прикоснувшись плечом к ее плечу, подтянув колени. Разница в возрасте в данный момент казалась менее важной, чем почти одинаковый рост.

Энн вдруг вспомнилось, как лет в тринадцать сидела подобным образом рядом со своей лучшей подружкой, обмениваясь с ней тайнами и догадками.

– Так вот. Все продолжало совершаться так, как если бы Бог в самом деле находился рядом с нами. И я, как Марк, слышал собственный голос, произносящий Deus vult, но происходящее по-прежнему казалось мне диким розыгрышем. И вот однажды ночью я позволил себе подумать, что происходящее есть именно то, чем оно мне кажется. Что происходит нечто чрезвычайно важное. Что у Бога есть особая мысль обо мне… помимо сточных канав то есть… И даже сейчас я часто думаю о том, что на самом деле я безумен, как безумно затеянное мной предприятие. Но иногда… Энн, случаются такие мгновения, когда я позволяю себе верить, и когда это у меня получается, – проговорил он уже шепотом, открывая лежащие на коленях руки навстречу чему-то, – когда у меня это получается, приходит удивительное ощущение. Все внутри меня обретает смысл, все, что сделал, все, что когда-либо происходило со мной, – все это вело сюда, – туда, где мы сейчас находимся. Но, Энн, это же страшно, и я не знаю почему…

Она подождала, не скажет ли он чего-то еще, а когда молчание затянулось, решила выстрелить наугад.

– А знаешь ли, что самое ужасное в признании в любви? – спросила она его. – В том, что ты оказываешься нагой. Ты стоишь перед лицом опасности, отказавшись от всякой защиты. У тебя нет одежды, нет оружия. И спрятаться негде. Ты со всех сторон уязвима. И терпимой ситуацию делает только твоя вера в то, что он, тот, перед кем ты стоишь, тоже любит тебя и ты можешь довериться ему в том, что он не причинит тебе боль.

Эмилио с удивлением посмотрел на Энн.

– Да. Точно. Именно так я себя чувствую, когда позволяю себе верить. Будто меня охватывает любовь, и я стою нагим перед Богом. И это ужасно, как ты говоришь. Однако мне стало казаться, будто я груб и неблагодарен, понимаешь? Потому что все сомневаюсь. В том, что Бог любит меня. Лично.