Мэри Расселл – Птица малая (страница 34)

Наступило молчание. Ноги Фелипе начали затекать от долгого сиденья, и, вдруг ощутив себя стариком, каким в сущности он и был, Рейес стал подниматься на ноги, следя за тем, как горечь искажает лицо Эмилио.

– Этот ублюдок! Этот Фелькер подослал тебя? – Он тоже вскочил на ноги, чтобы подальше отодвинуться от Фелипе, стараясь по возможности дальше отойти от него. – Хотелось бы знать, почему он еще не распорядился положить возле моей постели житие Исаака Жога[53]. Значит, придумал что-то получше, так? Подослал старого друга, который все испортил. Все он, этот сукин сын!

Сандос говорил, покоряясь гневу, не веря самому себе. Вдруг остановившись, он накинулся уже на Фелипе:

– Или ты явился сюда считать мои благословения, Фелипе? Может, я уже считаюсь благодатным?

Фелипе Рейес поднялся во весь пусть и умеренный рост и со всей искренностью посмотрел на Эмилио, которого обожал в юности и которого по-прежнему, невзирая ни на что, хотел любить.

– Это сделал не Фелькер, падре. Меня попросил приехать Отец-генерал.

Сандос умолк. А когда заговорил, голос его наполнила тихая, едва ли не спокойная, сдержанная ярость.

– Ага. Так, значит, ты должен был устыдить меня за то, что я устроил весь этот балаган. За то, что погрузился в жалость к себе самому.

Фелипе понял, что сказать ему нечего, и, беспомощный, промолчал. Тем временем Сандос следил за ним, словно змея. И вдруг в глазах его вспыхнул опасный огонек. До него начинает доходить, понял Фелипе.

– А потом еще слушания, так? – подняв брови, спросил Сандос уже ласковым тоном, с открытым ртом дожидаясь подтверждения. Фелипе кивнул. И к владевшему Сандосом горькому чувству добавилась нотка изумления. – Да-да, и слушания. Конечно! Боже! – воскликнул он, как бы обращаясь к Всевышнему. – Работа мастера. С ноткой творческого подхода, на который я и рассчитывал. И ты будешь адвокатом дьявола, Фелипе?

– Я не инквизитор, падре. И ты это знаешь. Я здесь, чтобы помочь…

– Да, – проговорил Эмилио с улыбкой, которая не задержалась в его глазах. – Чтобы помочь мне найти истину. Чтобы заставить меня говорить.

Фелипе Рейес выдерживал на себе взгляд Эмилио, пока мог, но наконец, не выдержав, отвернулся, хотя не мог отключить бархатный свирепый голос:

– Ты не можешь представить себе истину, Фелипе. А я жил в ней. И мне приходится жить в ней и сейчас. Скажи им: мои руки – это ничто. Скажи им: если я начну жалеть себя, это будет значить, что мне стало лучше. Не важно, что я говорю. Не имеет значения, что я скажу тебе. Никто из вас не сумеет понять, что это было. И даю тебе слово: вы не захотите понять.

Когда Фелипе посмотрел вверх, Сандоса уже не было рядом с ним.

ВЕРНУВШЕГОСЯ в свой римский кабинет Винченцо Джулиани известили о фиаско уже через час. По правде сказать, Отец-генерал вызывал Фелипе Рейеса не для того, чтобы возложить на него обязанности обвинителя Эмилио Сандоса. Никакого суда, никакого адвоката дьявола не предполагалось даже в том легком разговорном смысле, в котором употребил эти слова Эмилио. Предстоящее расследование имело своей целью выработку рекомендаций Обществу в отношении дальнейшей политики его в отношении Ракхата.

Рейес считался уважаемым специалистом в области компаративного религиоведения, знаниями которого Джулиани намеревался воспользоваться после того, как Сандос поделится подробностями посланной на Ракхат миссии. Однако не стоило отрицать, что Отец-генерал также надеялся на то, что Фелипе Рейес, знавший Сандоса в его лучшие дни и сам искалеченный во время работы в Пакистанском университете, мог избавить Эмилио от восприятия собственного увечья как уникального. Таким образом, Джулиани приходилось с огорчением признать, что он неправильно понял настроение Сандоса.

Со вздохом Отец-генерал поднялся от письменного стола и подошел к окну, чтобы посмотреть на Ватикан сквозь пелену дождя. Какое только бремя не приходилось носить таким людям, как Сандос. Планку задали четыре сотни Наших, подумал он, вспоминая те дни, когда, будучи новициатом, изучал жития прославленных святостью, благословенных и почитаемых иезуитов. Как же было сказано в наших реляциях? «Мужи хитроумно наставленные в грамоте и силе духа». Перенесшие трудности, одиночество, предельное утомление и болезни с отвагой и изобретательностью. Принимавшие пытки и смерть с радостью, неподвластной легкому пониманию даже тех, кто разделяет их религию, если не веру. Сколько историй, достойных лиры Гомера. Сколько мучеников, таких как Исаак Жог.

Пройденные им восемь сотен миль в глубь Нового Мира – земли столь же чужой для европейца в 1637 году – были тем же, что сейчас для нас Ракхат, вдруг понял Джулиани. Его боялись как колдуна, осмеивали, презирали за кротость – те самые индейцы, которых он надеялся привести ко Христу. Его регулярно избивали, пальцы отрезали по суставу ножами, изготовленными из раковин, – неудивительно, что Жог вспомнился Эмилио.

Спасенный после долгих лет издевательств и лишений голландскими торговцами, которые отвезли его во Францию, он вопреки всем шансам выздоровел. И что удивительно: Жог вернулся в Новый Свет. Он знал, чем кончится дело, но поплыл назад, чтобы работать среди могавков. Поплыл сразу, как только почувствовал себя годным на это. A потом они убили его. Жутким образом.

Как можем мы понять таких людей? – некогда задал себе Джулиани такой вопрос. Как может находящийся в здравом уме человек вернуться к такой жизни, понимая, что ждет его в итоге? Или он был визионером, послушным голосам? Или мазохистом, жаждавшим деградации и мучений? Современный историк, даже иезуит, никак не мог обойти эти вопросы. Жог был всего лишь одним из множества. Или такие, как он, люди были безумны?

Нет, решил наконец Джулиани. Ими правило не безумие, но математика вечности. Чтобы спасти свою душу от вечной муки и отстранения от Бога, чтобы привести чужие души к вечному блаженству и близости к Богу, никакое бремя не было слишком тяжелым, никакая цена – чрезмерной. Жог собственной рукой писал своей матери: «Все труды миллиона людей не стоят ничего, если они не приобрели хотя бы одну душу для Иисуса Христа».

Да, подумал он, иезуиты отлично подготовлены к мученичеству. С другой стороны, выжить можно не везде. Иногда, подозревал Винченцо Джулиани, умереть проще, чем жить.

– А Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО начинаю ненавидеть эту лестницу, – произнес Джон Кандотти, шагая по пляжу. Сандос, как обычно, сидел на камне, привалившись спиной к скале, опустив руки между поднятых колен. – А не проще ли было погружаться в раздумья в саду? Там есть чудесное местечко для раздумий, недалеко от дома.

– Оставьте меня в покое, Джон. – Глаза Эмилио были закрыты, и весь внешний вид его, как уже начал понимать Кандотти, говорил о жуткой головной боли.

– Я только выполняю приказ. Меня прислал отец Рейес. – Он рассчитывал услышать едкий эпитет, но Сандос или уже взял себя руки, или же ему было все равно. Джон остановился на пляже в нескольких футах от Сандоса и какое-то время смотрел на море. Вдали маячили паруса, ослепительные под косыми солнечными лучами.

– В подобные времена, – философским тоном заметил Джон, – я вспоминаю своего папашу, который часто говаривал…

Эмилио приподнял голову и выжидательно посмотрел на Джона, готовясь к новому натиску.

– Какого черта ты денно и нощно заседаешь в сортире? – вдруг выкрикнул Джон. – Когда ты наконец вылезешь оттуда и предоставишь другим хотя бы шанс?

Эмилио опустил голову на камень и залился хохотом.

– Вот это хороший звук, – проговорил с ухмылкой Джон, радуясь произведенному эффекту. – Знаете что? По-моему, я ни разу не слышал, как вы смеетесь.

– «Молодой Франкенштейн»![54] Это из «Молодого Франкенштейна»! – сквозь смех выдавил Эмилио. – Мы с братом знали этот фильм наизусть. Должно быть, мальчишками смотрели его сотню раз. Мне нравился Мел Брукс.

– Один из великих актеров, – согласился Джон. – «Одиссея». «Гамлет». «Молодой Франкенштейн». Некоторые фильмы не умирают.

Эмилио вновь рассмеялся, утер слезы рукавом и перевел дух:

– А я уже решил, что вы собираетесь сообщить мне нечто такое, что будет лучше выглядеть утром. И готовился убить вас.

Джон запнулся на этом слове, но решил, что имеет дело с фигурой речи.

– Боже! Так, значит, мое присутствие ввело вас в соблазн, сын мой, – чопорно произнес он, подражая Иоганну Фелькеру. – Могу ли я присоединиться к вам на этом камне, сэр?

– Будьте моим гостем. – Эмилио подвинулся, освобождая место, стряхивая с себя нежелание вновь видеть Фелипе.

Предваряемый своим воистину корабельным носом, Джон, состоявший, наверное, из одних локтей, колен и больших ступней, вскарабкался наверх, завидуя аккуратной компактности фигуры Эмилио, даже теперь сохранявшей атлетическую грацию. Джон устроился поудобнее на неподатливой поверхности скалы, и какое-то время оба они просто наслаждались закатом. Подниматься по лестнице придется в полутьме, однако они уже знали наизусть каждую ступеньку.

– В моем понимании, – произнес Джон, нарушив молчание, когда свет сгустился в синеву, – у вас есть три варианта. Первый: как вы уже сказали, можно вернуться к началу. Оставить Общество, сложить сан.

– А куда мне деваться? И что делать? – потребовал ответа Сандос. Профиль его казался столь же жестким, как тот камень, на котором они сидели. Он не заговаривал об оставлении Общества с того мгновения, когда репортер ворвался в его комнату, когда реальная жизнь снаружи ударила ему в лицо. – Я в ловушке. И вы знаете это.