Мэри Расселл – Птица малая (страница 33)

Интересно, знает ли Джанкарло о его ладонях, и испугают ли они его. Пройдет еще неделя, прежде чем он снова попробует надеть протезы. А сейчас на нем были предоставленные Кандотти перчатки, оказавшиеся, как и предсказывал Джон, надежным и простым решением некоторых проблем.

Эмилио на какое-то время припал спиной к камню, a потом улыбнулся и кивнул головой в сторону длинной каменной лестницы. Джанкарло ответил ему улыбкой, и они пошли в дружественном молчании. Мальчишка во время подъема держался, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку обеими ногами, расходуя энергию с щедростью молодого и здорового организма, чувствовавшего себя неуютно в обществе увечного. Поднимались они не быстро, но преодолели весь подъем, остановившись всего несколько раз, и то ненадолго.

– Ecco fatto, padre! Molto bene![49] – проговорил Джанкарло поощряющим и несколько покровительственным тоном, присущим доброжелательным взрослым, обращающимся к малому дитя, справившемуся с очень простым делом.

Распознав и слова, и настроение, Эмилио вовремя понял, что ребенок намеревается похлопать его по спине; заранее приготовившись к прикосновению, он сумел перенести его, самым серьезными образом еще раз поблагодарил его, теперь с полной уверенностью в том, что слово grazie принадлежит итальянскому языку, и опять пошатнулся, согретый доброжелательностью этого мальчика и одновременно убитый скорбью о другом ребенке. Жестом и улыбкой, потребовавшими от него основательных усилий, он отпустил Джанкарло. А потом присел на каменную скамью, поставленную наверху лестницы, чтобы отдохнуть перед входом.

Привычка к повиновению еще не исчезла из его души; ему сказали: приди, и он пришел, хотя сердце его колотилось от страха. Ему пришлось потратить больше времени на то, чтобы овладеть собой, чем для того, чтобы подняться наверх от пляжа. Распорядок дня, регулярные трапезы, регулярные упражнения по распоряжению Отца-генерала сделали свое дело.

Получив половину шанса, тело его исцелялось, восстанавливало себя. Совместными усилиями, пошутила бы Энн. Силами двух континентов.

Иногда ему вспоминался тот странный покой, который он ощущал в самом конце обратного пути, глядя, как кровь сочится из его рук, и думая: это убьет меня, и тогда я смогу перестать пытаться что-то понять.

Ему тогда хотелось понять, ожидал ли Иисус благодарности от Лазаря, вышедшего из гроба. Возможно, что Лазарь также разочаровал всех.

ЕГО ОЖИДАЛ невысокий коренастый мужчина, уже даже не средних лет, в черной ермолке и простом темном костюме. Раввин, подумал Эмилио, ощущая, как екнуло его сердце. Должно быть родственник Софии, какой-нибудь троюродный брат, явившийся, чтобы потребовать отчета обо всех обстоятельствах.

Мужчина повернулся на звук шагов Эмилио. И с чуть печальной улыбкой сквозь окладистую и курчавую, уже заметно поседевшую бороду проговорил:

– No me conoces[50].

Сефардский раввин вполне мог обратиться к нему по-испански, однако не стал бы столь фамильярно начинать разговор с незнакомцем. Эмилио ощутил, что сползает к беспомощному разочарованию, и отвернулся.

Однако мужчина заметил его волнение и, похоже, ощутил хрупкость состояния духа.

– Прости меня, отец мой. Конечно, ты не в состоянии узнать меня. Когда ты улетел, я был еще мальчишкой, даже не брился еще. – Усмехнувшись, он показал на свою бороду. – И смотри-ка, по-прежнему не бреюсь.

Смутившись, Эмилио начал было извиняться, но невольно попятился, поскольку незнакомец вдруг разразился потоком латинских ругательств и насмешек, грамматически безупречных, но чудовищно оскорбительных.

– Фелипе Рейес! – выдохнул Эмилио, оставшись с открытым от удивления ртом. Он отступил на шаг, пытаясь справиться с собой. – Не верю своим глазам. Фелипе, ты уже старик!

– Подобные вещи случаются, если проживешь достаточно долго, – ухмыльнулся в ответ Фелипе. – Мне всего пятьдесят один год! Так что я еще не старый, а зрелый мужчина, как у нас говорят.

Некоторое время они просто стояли и в полном изумлении разглядывали друг друга, впитывая изменения, заметные и предполагавшиеся ими. Затем Фелипе нарушил молчание. Ожидая Эмилио, он пододвинул пару стульев к небольшому столику, находившемуся возле окна просторной открытой комнаты, и теперь со смехом пригласил Эмилио сесть и пододвинул ему стул.

– Садись, садись, падре! Какой ты тощий стал, мне все время хочется заказать тебе сандвич или что-нибудь в этом роде. Или тебя здесь не кормят?

Фелипе чуть-чуть не помянул Джимми Куинна, но вовремя передумал. Но вместо этого умолк, как только они сели и, сияя, повернулся к Сандосу, давая тому время пережить потрясение.

Наконец Эмилио заговорил:

– А я уж подумал, что ты стал раввином!

– Спасибо тебе, старый друг, – не стал протестовать Фелипе. – Я действительно стал священником, каким ты воспитывал меня. Я – иезуит, но преподаю в Лос-Анджелесском еврейском теологическом семинаре. Только представь себе! Я стал профессором сравнительного религиоведения! – И он восторженно рассмеялся, радуясь удивлению Эмилио.

И весь следующий час на родном с детства языке они вспоминали Ла Перлу. С точки зрения Эмилио, прошло всего пять или шесть лет, и, к собственному его удивлению, оказалось, что он способен припомнить больше имен, чем Фелипе, однако Рейес знал, что случилось с каждым, и рассказывал ему историю за историей, иногда забавную, иногда грустную. Конечно, на Земле после отлета Эмилио прошло почти сорок лет; так что ему не следовало удивляться тому, что разговор стал понемногу превращаться в заупокойную молитву, но все же…

Родителей его давно уже не было в живых, однако остался брат.

– Антонио Луис умер через пару лет после того, как ты улетел, падре, – поведал ему Фелипе.

– Каким образом? – заставил он себя спросить.

– Так, как и следовало ожидать. – Фелипе повел плечами и покачал головой. – Понимаешь, он принимал наркоту. А это всегда приводит человека к плохому концу. Начал дурить. Задолжал гаитянам, и они его пришили.

…Левая рука разболелась, прямо огнем жжет, а головная боль не дает сконцентрироваться, подумал он, но как много смертей, как много смертей…

– …так что Клаудио продал ресторан Розе, но она вышла замуж за этого pendejo[51], который скоро разорил ресторан. Они закрыли его через несколько лет. Она развелась с ним и так и не стала потом на ноги. Но помнишь Марию Лопес? Которая работала у доктора Эдвардс? Падре? Ты помнишь Марию Лопес?

– Да. Конечно. – Щурясь против света, Эмилио спросил: – А Мария пошла в итоге учиться в медицинское училище?

– Нет. – Фелипе ненадолго умолк, чтобы улыбнуться брату, по собственной инициативе принесшему им по чашке чая. Пить никто не стал. Держа руки на коленях, Фелипе продолжил: – Она уехала. Доктор Эдвардс оставила ей кучу денег, ты об этом не знал? Мария отправилась учиться в университет, в краковскую бизнес-школу, и заработала в конце концов еще большую кучу денег. Вышла замуж за поляка. Детей у них не было. Но Мария учредила учебный фонд для детей Ла Перлы. Твои труды до сих пор приносят плоды, падре.

– Это сделал не я, Фелипе. Не я, а Энн. – Ему пришло в голову, что контракт Софии выкупили Энн и Джордж. Он вспомнил смеющуюся Энн, как она говорила о том, что приятно раздавать деньги, отложенные ими на старость. Он вспомнил, как она смеялась тогда… И захотел, чтобы Фелипе ушел.

Гость заметил овладевшее им расстройство, но продолжил, спокойным голосом подчеркивая то добро, которое в своей жизни сделал Сандос. Деревья, посаженные им на острове Чуук, выросли; юноша, научившийся читать и писать в рамках иезуитской программы борьбы с неграмотностью, сделался известным поэтом, и произведения его украшала красота Арктики и душ соплеменников.

– А помнишь Хулио Мондрагона? Парнишку, которого ты уговорил перестать разрисовывать стены домов, а вместо этого расписать нашу часовню? Теперь он знаменит! Его работы расходятся по бешеным ценам и настолько прекрасны, что даже мне кажется, что они стоят таких денег. Специалисты по его творчеству посещают нашу часовню, изучая его ранний стиль… представь себе!

Эмилио сидел с зажмуренными глазами, не в силах посмотреть на человека, которого вдохновил на несение бремени священства. Он не хотел принимать ответственность за это. Вспомнились слова пророка Иеремии: «Не буду я напоминать о Нем и не буду более говорить во имя Его»[52]. A потом Рейес опустился перед ним на колени, и Эмилио сквозь шум в голове услышал, как Фелипе сказал:

– Падре, позвольте мне посмотреть, что с вами сделали. Позвольте мне посмотреть – позвольте мне понять.

Эмилио протянул вперед руки, потому что, при всем их уродстве, их было гораздо легче показать, чем то, что творилось внутри его.

Фелипе осторожно стянул перчатки с его ладоней, и, когда открылось увечье, послышался привычный шелест сервомоторов и микрошестерен, металлический шепот суставов, странным образом приглушенный прикрывающей их чрезвычайно похожей на натуральную искусственной кожей.

Фелипе взял пальцы Эмилио в собственные прохладные механические ладони.

– Отец Сингх – блестящий мастер, не так ли? Сложно теперь это представить, но я сам какое-то время обходился крючками! Даже после того, как он сделал протезы, я пребывал в большом унынии, – признался Фелипе. – Мы так и не выяснили, кто и зачем подложил эту бомбу в письма. Но по прошествии времени я даже благодарен за все, что со мной произошло. Понимаешь, я счастлив теперь, там, где я есть, и благодарен за каждый шаг, приведший меня в это место, где я сейчас нахожусь.