Мэри Расселл – Птица малая (страница 101)
И тут вдруг все стало ему ясно, и от радости перехватило дух. Итак, его шаг за шагом привели сюда ради встречи с этим существом – Хлавином Китхери, поэтом – может быть, даже пророком, который прежде всех прочих из своего рода должен знать Бога, которому служил Эмилио Сандос. Настал момент искупления, настолько великого в своей полноте, что он едва не зарыдал, пристыженный тем, что вера его была настолько искажена внезапным страхом и одиночеством. Он попытался собраться, пожелав себе стать более сильным, прочным, выносливым… лучшим инструментом, более подходящим к замыслу своего Бога. И он уже чувствовал себя каким-то образом очищенным, лишенным всех прочих целей.
Существуют такие мгновения, скажет он рештару, когда мы находимся в самой сердцевине жизни, – мгновения столкновения с рождением или смертью, или мгновения, наполненные красотой, полностью проявленной природы или любви, или мгновения жуткого одиночества, когда нас посещает святое и вселяющее трепет озарение. Оно может явиться в глубокой внутренней тишине и во всеодолевающем потоке эмоций. Может показаться, что оно приходит откуда-то извне, без каких-либо преамбул, или же из нас самих, рожденное музыкальной фразой или позой спящего ребенка. Если мы открываем свои сердца в такие мгновения, само творение открывается нам во всем своем единстве и полноте. А когда мгновение такого откровения отпускает нас, сердца наши стремятся найти какой-нибудь способ навечно воплотить его в слова, так чтобы мы могли оставаться верными его высшей истине.
Он скажет рештару: когда мой народ ищет имя, чтобы дать его истине, которую мы ощущаем в такие мгновения, мы называем ее Бог, a когда мы заключаем такое понимание в не знающих времени стихах, мы зовем это молитвой. И когда мы услышали твои песни, то поняли, что и ваш народ нашел язык для того, чтобы назвать и сохранить такие моменты истины. Когда мы услышали твои песни, то поняли голос Бога, призывающего нас сюда, чтобы познакомиться с тобой…
Он скажет рештару: я здесь для того, чтобы научиться твоей поэзии и, быть может, научить тебя своей.
Вот почему я еще жив, сказал он себе и всей душой возблагодарил Бога за то, что он позволил присутствовать здесь в этот самый момент, наконец понять все это…
Сосредоточившись на течении собственных мыслей, уверенный в собственной правоте, он не прилагал особых усилий, чтобы следить за шедшим рядом с ним разговором на родном Супаари диалекте к’сана. Он не удивился, когда с него сняли облачение. Нагота сделалась привычной для него. Он знал, что в этом мире, на этой планете он инопланетянин и что тело его представляет для ученого человека такой же интерес, как его знания и разум. Какой образованный человек не проявит любопытства, впервые увидев представителя разумных созданий? Кто воздержится от комментариев, увидев это почти полностью безволосое тело, недоразвитый нос? Странные темные глаза… удивительное отсутствие хвоста…
…ОДНАКО, ПРИЯТНЫЕ ПРОПОРЦИИ и элегантная мускулатура, – говорил рештар. Восхищаясь аккуратной и изящной компактностью экзотического тела, он задумчиво шел вокруг, одной рукой касаясь безволосой кожи, на которой острые когти оставляли красные линии, немедленно покрывавшиеся бисеринками крови. Провел рукой по плечу, рассматривая изгиб шеи, ненадолго обхватил ее ладонями, отмечая хрупкость: этот позвоночник можно было переломить одним движением руки. Руки его шевельнулись снова, слегка поглаживая безволосую спину, передвинулись ниже к пустоте, завораживавшей своим спокойствием и ранимым отсутствием хвоста.
Отступив на шаг, он заметил, что иноземец задрожал. Удивленный скоростью реакции, рештар стал опробовать готовность, подняв его голову за подбородок, и посмотрел в темные непрозрачные глаза. Реакция заставила его собственные глаза сузиться: голова немедленно повернулась в знак подчинения, глаза закрылись, тело дрогнуло. Патетично, в каком-то смысле неумело, но весьма привлекательно.
– Господин? – заговорил торговец. – Он годится? Ты доволен?
– Да, – рассеянно молвил рештар, посмотрев на Супаари, и с нетерпением проговорил: – Да, моему секретарю уже даны все нужные указания. Ты можешь заключить контракт и вступить в связь с моей сестрой в любое благоприятное для тебя время. Брат, ты можешь иметь детей.
Взгляд его обратился к иноземцу.
– Оставьте меня теперь, – промолвил он, и Супаари ВаГайжур, только что возведенный в Основатели нового Рода за свои услуги перед рештаром Галатны, вместе со стражником, сопровождавшим Сандоса из сераля, попятились вон из комнаты. Когда они вышли, рештар описал еще один круг и только потом остановился позади иноземца.
Сбросив с плеч собственное одеяние, он остановился, сосредотачиваясь, зажмурив глаза, впитывая новую волну запахов, более интенсивную и сложную, чем прежде. Могущественное и возбуждающее благоухание, не имевшее прецедента и неотразимое. Мускус, насыщенный незнакомыми аминами, странными бутриловыми и каприловыми углеродными цепями, замаскированными простыми и чистыми диоксидами трепещущего дыхания, к которым примешивался железный запах крови.
Хлавин Китхери, рештар дворца Галатна, величайший поэт своего времени, вернувший благородство презренным, возвысивший обыкновенных, обессмертивший мимолетное, единственный и особый, чье мастерство сперва сконцентрировалось, а потом излилось, умножившись воздействием несравненного и беспрецедентного, глубоко вдохнул. Поколения будут петь об этом дне, подумал он.
ЯЗЫК, РАБОТА И ВОСТОРГ всей его жизни, слово за словом покидавшие Эмилио Сандоса, теперь полностью оставили его. Сотрясаемый волнами идиотской дрожи, он ощущал тошнотворную животную вонь собственного ужаса. Потеряв дар речи, он не мог даже вспомнить слово, означавшее недостойный и бесстыдный обряд, готовый вот-вот совершиться над ним, тем более когда руки его были зажаты за спиной. Но когда могучие хватательные ступни стиснули его лодыжки, а живот пристроился позади, и началось прощупывание, он окаменел от паники и безмерного ужаса, осознав наконец, что именно сейчас произойдет. Состоявшееся наконец проникновение заставило его заорать. Потом все стало еще много хуже.
Наверное, минут через десять, его, окровавленного и всхлипывавшего, отвели в незнакомую комнату. Оставшись в одиночестве, он блевал до потери сил. Он не мог даже думать, и глаза его открылись в сгущающейся тьме, когда он отдохнул. Наконец явившийся слуга отвел его к купальням. После этого мгновения жизнь его безвозвратно разделилась на до и после.
ТИШИНУ КАБИНЕТА Отца-генерала, наконец нарушил Иоганн Фелькер:
– Я не понял, чего хотел от вас рештар?
Боже Предвечный, подумал Джулиани, у гения могут быть какие-то границы, но глупость таковых не имеет. Как мог я поверить… С закрытыми глазами он услышал мягкий и мелодичный, опустошенный голос Эмилио:
– Чего он хотел от меня? Что ж… того же самого, что педераст хочет от пойманного мальчишки. Мягкой и тугой попы.
Окруженный шокированным молчанием Джулиани поднял голову.
– Вы можете быть кем угодно, но вы не трус, – обратился Отец-генерал к Эмилио Сандосу. – Обратитесь лицом к прошлому. И расскажите нам остальное.
– Я все сказал вам.
– Сделайте так, чтобы мы поняли.
– Мне безразлично, что вы поняли. Это ничего не изменит. Верьте в то, что вам угодно.
Джулиани попытался вспомнить название картины Эль Греко, этюда, изображавшего умирающего испанского идальго. Я должен сделать все здесь и сейчас.
– Ради собственной души говорите.
– Я не продавал себя, – свирепым шепотом произнес Сандос. – Меня продавали.
– Этого мало. Говорите же!
Сандос замер, глаза его смотрели в никуда, дыхание совершалось с механической последовательностью, как старательно продуманный и исполняемый процесс, и наконец резко откинулся на спинку сиденья, уперся ногами в край стола, и в вулканическом припадке ярости оттолкнул его, ломавшегося на ходу, разбросав по сторонам всех присутствовавших в комнате. Один лишь Отец-генерал остался сидеть на своем месте, и из всех звуков в этой комнате остались только тиканье древних часов и тяжелое, натруженное дыхание мужчины, в одиночестве стоявшего в середине комнаты, с губ которого сходили едва слышные слова:
– Я не давал согласия на это.
– Говорите прямо, – проговорил безжалостный Джулиани. – Так, чтобы все слышали.
– Я не был проституткой.
– Да. Вы не были проституткой. Но что с вами было тогда? Говорите это, Эмилио.
Наконец прорвался тонкий, как нить, голос:
– Меня насиловали.
Они видели, с каким трудом, какой ценой даются ему эти слова. Эмилио заметно качало из стороны в сторону, трепет тонких лицевых мышц вдребезги разнес жесткую структуру его лица.
Джон Кандотти выдохнул:
– Боже мой.
И Эмилио Сандос где-то внутри себя нашел ту черную и хрупкую железную опору, которая позволила ему повернуть голову и, не дрогнув, выдержать сочувствие, наполнявшее глаза Джона.
– Это ты так думаешь, Джон? Или твой Бог? – спросил он с ужасающей мягкостью. – Видишь ли, это моя задача. Видишь ли, если это Бог шаг за шагом учил меня любить Бога, и если я предположу, что красота и восторги этой науки были истинными и подлинными, тогда получается, что и все остальное вершилось также по воле Бога, a это, джентльмены, уже является причиной для великой печали. Но если я – всего лишь сбитая с толку обезьяна, слишком серьезно воспринявшая сборник старинных народных сказок, тогда это я навлек на себя и на всех моих спутников эти горести и неприятности, и тогда все мероприятие оказывается фарсом. В подобных обстоятельствах возникает проблема в смысле атеизма, – проговорил он, с академической точностью гравируя в воздухе кислотой каждое слово. – Дело в том, что мне некого презирать, кроме себя самого. Если, однако, я решу считать, что Бог