Мэри Расселл – Птица малая (страница 102)

Переводя взгляд с лица на лицо, он видел, как понимание вползает в их головы. Сандос едва не расхохотался:

– А знаете, что я думал перед тем, когда мною воспользовались в первый раз? – спросил он, начиная расхаживать. – Это было здорово! Это было смешно! Понимаете ли, я был перепуган, но я не понимал, что происходит. Я не представлял этого… Да и кто мог представить такое? Я в руках Бога, думал я. Я любил Бога, и я верил в Его любовь. Забавно, правда? Я ничего не опасался. Меня от всего вокруг, от того, что будет, ограждала только любовь Бога. И меня изнасиловали. Я был наг перед Богом, и меня изнасиловали.

Взволнованный, мятежный, мечущийся по комнате, он остановился, осознавая собственные слова, голос его оставался почти нормальным до самого конца, когда сорвался под тяжестью безысходного горя, когда он наконец познал истинную глубину собственной пустоты. Но не умер, а когда смог шевельнуться, когда смог вздохнуть, посмотрел на Винченцо Джулиани, ничего не сказавшего, но встретившего его взгляд и не отведшего глаз.

– Рассказывайте дальше. – Два слова. И Винченцо Джулиани подумал, что во всей своей жизни не произносил более трудных слов.

– Вам нужно дальше? – спросил Сандос, не веря своим ушам. А потом снова пришел в движение, не в силах более сохранять покой или молчать. – Тогда я могу предоставить бесконечное количество подробностей, – предложил он с театральной экспансивностью и безжалостностью. – Так продолжалось… не знаю, как долго. Месяцами. Казавшимися мне вечностью. Он угощал мною друзей. Я вошел в моду. Попользоваться мной приходили самые шикарные личности. Так сказать, ценители, особые знатоки, на мой взгляд. Иногда, – сказал он, остановившись, по очереди посмотрев на каждого, возненавидев их, свидетелей своего позора, – иногда присутствовали и зрители.

Джон Кандотти закрыл глаза и отвернулся, Эдвард Бер молча заплакал.

– Печально, правда? Но это не самое худшее, – заверил он их со свирепой радостью, посмотрев слепыми глазами. – Читались бессмертные стихи. Писались песни, превозносящие переживания. Концерты транслировались по радио, конечно, как те песни, которые слышали мы сами… Аресибо до сих пор принимает эти песни? Вы могли слышать уже и сочиненные обо мне. Не молитвы, Христе! Не молитвы – порнографию! Однако прекрасную по форме, – признал он объективности ради. – Я был обязан выслушивать их, хотя, наверное, неадекватно воспринимал художественные достоинства.

Он по очереди посмотрел на присутствующих, побледневших и лишившихся дара речи.

– Ну, теперь вы услышали довольно? Ho добавлю: запахи моего страха и моей крови возбуждали их. Или подробностей еще маловато? Или вы хотите точно узнать, насколько черной может стать ночь души? – спросил он уже с издевкой. – В какой-то момент мне пришло в голову, что скотство не может быть грехом для скота, каковую роль я, безусловно, исполнял в этом празднике жизни.

Фелькер вдруг рванулся к двери.

– Блевануть захотелось от таких откровений? – сочувственно спросил Сандос, посмотрев в спину вылетавшего из комнаты Фелькера. – Только не стыдитесь, – воззвал он. – Со мной это случается регулярно.

После чего Сандос повернулся лицом ко всем остальным.

– Ему почему-то хотелось, чтобы я сам был виноват во всем этом, – проинформировал он собравшихся, внимательно посмотрел на каждого, остановив свой взгляд на Кандотти. – Он неплохой парень, Джон. Такова человеческая природа. Он хотел, чтобы я совершил какую-то ошибку, которой не сделал бы он сам, он хотел обнаружить во мне какой-то дефект, которого был лишен, так чтобы он мог поверить, что с ним ничего подобного не произошло бы. Но это не было моей виной. И это была слепая, немая, тупая удача от самого начала до самого конца, и в таком случае непонятно, чем мы здесь занимаемся, или же это воля Бога, которого я не могу чтить.

Содрогаясь, он ждал их слов.

– Вопросов нет? Возражений тоже? Никаких слов утешения для пострадавших? – спросил он с едким весельем. – А я вас предупреждал. Я рассказал вам то, чего вы знать не хотели. Но теперь вы все знаете. Так что живите с этим. Но это было мое тело. Это была моя кровь, – проговорил он, задыхаясь от ярости. – И моя любовь.

Он вдруг умолк и наконец отвернулся от них. Никто не шевельнулся, и они слушали неровное дыхание… наконец оно успокоилось, он взял себя в руки и с возмущением продолжил:

– Джон остается, – произнес он наконец. – Все прочие, убирайтесь.

Дрожа, он стоял перед Джоном Кандотти, ожидая, пока все остальные освободят комнату. Джулиани изящно обошел лежавшие на полу обломки стола, брат Эдвард медлил у двери, ожидая, пока мимо пройдет сжавший белые губы Фелипе Рейес, после чего наконец вышел и с легким щелчком закрыл за собой дверь. Джон более всего хотел отвернуться и уйти со всеми остальными, однако он знал, почему находится здесь, и посему остался и попытался приготовиться к тому, что услышит далее.

Когда они остались вдвоем, Сандос начал расхаживать и говорить, рассыпая негромкие жуткие слова, вслепую расхаживая из угла в угол комнаты.

– Наконец новизна выдохлась, и мною стали интересоваться одни только охранники.

К этому времени меня содержали в небольшой и лишенной света комнатенке с каменными стенками.

Я находился в одиночестве, там было очень тихо, и я мог слышать только собственное дыхание и стук крови в ушах. Потом отворялась дверь, и я видел за ней свет.

Он умолк, вглядываясь в прошлое, не в силах понять, сколько в нем реального и в какой степени воспоминание обернулось кошмаром.

– Я никогда не мог сказать, принесли ли мне еду или же… или… Они держали меня в одиночестве, потому что мои вопли тревожили остальных. Моих коллег. Тех, кого ты видел на рисунке еще в Риме, помнишь? Должно быть, его нарисовал кто-то из гарема. Однажды я обнаружил этот рисунок среди еды. Можешь представить, что это значило для меня. Бог оставил меня, однако кто-то вспомнил обо мне. – Он остановился и в упор посмотрел на Джона Кандотти, застывшего перед ним, как пташка перед коброй.

– И в итоге я решил, что убью следующего, кто войдет в дверь, любого, кто… притронется ко мне. – И он снова зашагал, поднимая и опуская ладони, пытаясь объяснить, заставить Джона понять. – Я… Мне некуда было бежать. Но я подумал, если меня сочтут слишком опасным, то могут оставить в покое. Или убьют. Я думал, что, когда в следующий раз кто-то войдет, один из нас умрет, все равно кто. Но это было ложью. Потому что мне было не все равно. Они жестоко имели меня, Джон. Они жестоко пользовались мной. Я хотел умереть.

Он остановился и посмотрел на Кандотти беспомощным взглядом.

– Умереть хотел я, однако Бог забрал ее. Почему, Джон?

Джон не вслушивался в его слова. Но на этот вопрос у него имелся ответ; выжившие в катастрофах часто задавали его, и он смог сказать:

– Потому, наверное, что души не подлежат обмену. Ты не можешь сказать Богу: возьми лучше меня.

Сандос не слышал его.

– Я не спал, долго не спал. Я ждал, когда откроется дверь, и пытался придумать способ убить кого-то, не имея рук…

Он все еще стоял, но более не видел Джона Кандотти.

– Так что я ждал. Иногда засыпал на несколько минут, наверное. Но там было так темно. Трудно было даже понять, открыты мои глаза или нет. A потом я услышал шаги за дверью камеры, поднялся и перешел в дальний угол, так чтобы воспользоваться всей своей массой и скоростью движения… дверь открылась, я увидел странный силуэт, мои глаза поняли это, но я был взведен, как пружина. Это было так, будто нервы мои выстрелили без моего разрешения. Я врезался в нее со всего размаха… кажется, я даже слышал, как хрустнули косточки в ее груди, Джон.

ОН ОТЧАЯННО ПЫТАЛСЯ принять силу удара на свои искалеченные руки, смягчить столкновение, но, прежде чем он сумел заставить свои руки подняться, оба они пушечным ядром врезались в каменную стену, и столкновение это погубило Аскаму.

Он обнаружил, что стоит на полу, на предплечьях и коленях, Аскама лежит под ним, и лицо девочки настолько близко к нему, что он услышал ее шепот. Она улыбнулась ему, кровь пузырилась в уголке ее рта и сочилась из носа.

– Видишь, Миило? Твоя семья пришла за тобой. Я нашла тебя для них.

Тогда он услышал голоса, человеческие голоса, и посмотрел вверх от тела Аскамы, ослепленный ярким светом второго рассвета, проливавшегося в дверь. Увидел глаза их с одной радужкой, столь же странной для него теперь, как, наверное, были его собственные глаза для Аскамы при первой их встрече. Узнал их взгляд, потрясенный, а затем наполнившийся отвращением.

– Боже мой, вы убили ее, – сказал старший. A затем умолк, рассматривая ожерелье из драгоценных камней, нагое тело, украшенное надушенными лентами, засохшие кровавые следы последнего эпизода жизни священника. – Боже мой, – повторил он.

Младший уже кашлял и зажимал рукавом нос, стараясь отгородиться от совместного запаха крови, пота и духов.

– Я – У Синжэн, а это мой коллега, Тревор Айли. ООН, Комитет внешних сношений, – проговорил он. Он почти, но не совсем сумел изгнать презрение из своего голоса, когда добавил: – А вы, должно быть, отец Сандос.

Ответом ему стал звук, начавшийся со смеха, столь же шокирующего и возмутительного, как все, что они могли видеть и обонять, и закончившегося чем-то уже более трудным для понимания. Кризис затянулся на какое-то время. Но даже когда истерика закончилась, они не услышали ничего разумного от этого человека.